Дар речи - Юрий Васильевич Буйда

Я вылетел из флигеля, упал на четвереньки, вскочил и бросился к дому.

Первым побуждением было – разбудить Шашу, привести в чувство Дидима, потребовать объяснений, наорать, ударить…

Но я сдержался. Медленно разделся, опустился в гостиной на диван, медленно, чтоб не расплескать, налил виски в стакан, медленно закурил, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.

Бобинька

1998

«Фантастическое, – писал Роже Кайуа, – это нарушение общепринятого порядка, вторжение в рамки повседневного бытия чего-то недопустимого, противоречащего его незыблемым законам, а не тотальная подмена реальности миром, в котором нет ничего, кроме чудес… Фантастическое манифестирует скандал, разрыв, вторжение необычного, почти невыносимое в реальном мире».

Именно такой в девяностых и была московская жизнь, пользователи которой еще хорошо помнили «незыблемые законы» жизни советской, но нередко были вынуждены пускаться во все тяжкие, чтобы вечером увидеть в зеркале свое лицо, выпить остывшего чаю и рухнуть в постель.

Каждый день я просыпался, ожидая обнаружить себя собакой, тараканом или телом на операционном столе, но левое оставалось левым, правое – правым, роза – розой, а если что и менялось по-настоящему, так это содержимое моего кошелька. Иногда желание измениться, превратиться в кого-нибудь или пусть даже во что-нибудь было таким сильным, что я готов был на любое превращение, лишь бы прекратилась эта страшная неопределенность, это межеумочное существование, жизнь между небом и землей…

Летом девяносто восьмого Россию накрыл дефолт: правительственная жесткая финансовая политика столкнулась с парламентской мягкой бюджетной, и в этот конфликт вмешался азиатский валютный кризис. Всё рухнуло. В магазинах ценники меняли два-три раза в день, женщины плакали у прилавков в отчаянии – не хватало денег на самое необходимое. Продавцы голландских цветов разорились за один день, когда курс доллара вырос втрое. Наша фирма уволила многих сотрудников и хваталась за любое дело, которое могло бы принести деньги. Впрочем, грех жаловаться – мне-то платили по-прежнему очень хорошо.

В начале сентября мне позвонила Шаша: «Надо спасать Дидима, приезжай».

Встретились мы в Измайловском парке, в той его запущенной части, куда и собачники, и милиция забредали редко.

Шаша и я приехали на такси, а Конрад прикатил на белоснежном лимузине величиной с крейсер. Если к машине приближались чужие, она вдруг оживала, начинала мелко дрожать, мигать фарами и рычать: «Держите дистанцию, держите дистанцию».

Конрад был в белом шелковом пальто до пят, в широкополой шляпе, лиловом пиджаке и красных брюках, в ботинках с загнутыми вверх узкими носами, с чудовищной сигарой в зубах, на которые были надеты золотые коронки, с толстой цепью на шее, длинные же его пальцы были сплошь унизаны кольцами и перстнями.

Шофер и охранник, похожие как близнецы Степан и Стефан, пахнущие модным тогда среди бандитов одеколоном «Фаренгейт», поставили под деревьями раскладной столик, стулья, украсили столик тарелками с едой и графином, закрытым золотой пробкой.

– И что это за айнанэ? – спросила Шаша, опустившись на стул.

– Gypsy style[20], милая, – сказал Конрад, разливая по стаканчикам коньяк. – Ну что ж, за мир, который катится в тартарары, и за бессмертный лопух, который вырастет на наших могилах!

И залпом выпил коньяк.

– Чем же ты держишься за эту жизнь? – спросил я. – Этой цепью?

– Интересно же узнать, чем всё это закончится. Только аморальная любознательность и заставляет меня чистить по утрам зубы.

– К делу, – сказала Шаша. – Бобинька потерял берега.

Роберт Скуратов был одноклассником Дидима и сокурсником Конрада. Вскоре после университета его пригласили в КГБ, где он и стал мало-помалу служить, приглядывая за фрондирующей интеллигенцией. Все об этом знали, и он знал, что все об этом знали. При нем можно было говорить что угодно: Бобинька фильтровал крамольные речи и докладывал начальству таким образом, чтобы немногих друзей не притянули к Иисусу, а капитан Скуратов при этом оставался на плаву как ценный сотрудник. Поговаривали, что Бобинька успешно завербовал в стукачи некоторых своих близких знакомых, но имен не называли.

С приходом новых времен опека такого рода прекратилась, но школьная дружба выжила. Бобинька не работал в медиахолдинге Дидима, но тот регулярно платил ему за какие-то услуги, да и вообще в те времена было принято нанимать офицеров КГБ на службу, поскольку их связи считались полезными для бизнеса.

– Этот чертов дефолт многих свел с ума, – сказала Шаша, – но у Бобиньки просто крыша поехала. Похоже, он решил, что пора сваливать из России, и потребовал у Дидима выходное пособие…

Мы ждали, когда она назовет сумму, и она после краткой паузы назвала:

– Миллион.

– Баксов?

Шаша кивнула.

– А то что? – спросил Конрад.

– Не знаю всех деталей, но угрожает выдать какие-то секреты Дидима и его отца… шантаж вульгарис…

– Ну и пусть выдает, – сказал Конрад. – Нет за ними ничего такого, чего не было бы в биографии Горбачева, Ельцина или Егора Яковлева. Или есть?

– Хотелось бы уладить дело миром, – уклончиво ответила Шаша.

– Когда Дидим двинет кони, – мечтательно проговорил Конрад, пуская дым кольцами, – стану продавать билеты бабам, которые хотели бы провести час под одеялом с мертвым гением… озолочусь!

– Надо остановить Бобиньку.

– То есть Дидим с деньгами не расстанется? – спросил я.

– Нет таких денег, – сказала Шаша. – А для Бобиньки – точно нет.

– Языком или кулаком? – спросил Конрад.

– Todo modo[21], – сказала Шаша небрежным тоном.

Арто кивнул.

– Так, может, Степан и Стефан это сделают? – спросил я. – Речь ведь не об убийстве? Побьют, предупредят… или как это принято?

– Никаких чужих, – сказала Шаша.

– No pain – no gain[22], – сказал Конрад. – Делов-то – на рыбью ногу!

– Ты с нами? – спросила Шаша.

– Да, – сказал я.

– На посошок, – сказал Конрад, разливая коньяк по стаканчикам.

Мы чокнулись и выпили.

Солнце медленно клонилось к закату, покрывая наши лица розовой позолотой.

Отношения мои с Шашей так и не вышли из тупика.

Изредка мы встречались, но случаи, когда свидания заканчивались в постели, можно было сосчитать на пальцах одной руки.

Я страдал, Шаша молчала.

Наверное, думал я, она так привыкла к большим деньгам, что пойти замуж за человека вроде меня для нее равносильно падению в бездну.

Когда-то она сказала, что мы с ней – дети Марфы, слуги Марии, и это сближало и объединяло нас. Но с тех пор она превратилась в женщину, которая умом, богатством и положением в обществе стала вровень