Жилец - Владимир Михайлович Скрипник

Раньше таких людей было больше, и их везде уважительно выделяли, называли рыцарями или джентльменами, а они носили эти звания с гордостью, как большую награду, а теперь их стало гораздо меньше.

— Я Дон Кихота перечитал несколько раз и каждый раз, как первый, удивительная судьба удивительного человека, описанная удивительным писателем. Интересно, в настоящее время есть рыцари, или это предания старины глубокой.

Давид с интересом посмотрел на меня и продолжил:

— Сейчас в смысле этого понятия ничего не изменилось, только изменилось отношение к нему окружающих, и сегодня рыцарями называют людей, выбивающихся из общей массы, не таких, как принято, и звучит это порой, как снисходительная насмешка.

— О! Сейчас солнце подойдет к горизонту, а ты даже холст не повесил.

Я стал проворно помогать Давиду. Художник освежил палитру, глядя на небо, начал рисовать. Несколькими мазками он обозначил линию горизонта и все внимание переключил на небо. Я смотрел с восхищением, как Дод работал и перед тем, как нанести на холст, тщательно смешивал краски, чтобы получить известный только ему колер, а затем кистью наносил его в им определенное место. На небе началось цветовое представление. Казалось, сегодня этот процесс происходил с особым размахом — изменялись не только цвета, в разных местах неба возникали мгновенные нечеткие изображения, напоминающие диковинных зверей, фигурки людей, причудливые деревья или растения. Все это появлялось на переднем плане, затем перемещалось в середину неба, при этом быстро уменьшалось в размерах, а затем, превратившись в точку, исчезало, а тем временем появлялась новая картина и все повторялось. Эти быстрые метаморфозы трудно было удержать в памяти, не то, что перенести на холст. Я с изумлением смотрел на небо, не отрывая глаз и стараясь не моргать. В сознании возникла уверенность в причастности к происходящему. Зародившийся в глубине души восторг заполнял меня всего целиком и переполняя рвался на свободу. Не пытаясь сдержать себя, я радостно громко рассмеялся. Мое внимание притягивало место, в которое все на небе стремилось, оно влекло к себе и мне казалось, нет я был уверен, что вот сейчас я оторвусь от земли и дальше полет… В сознании непрерывным потоком появлялись и уходили чудесные стихи о чем-то прекрасном и далеком. От них щемило сердце и от избытка чувств хотелось смеяться и плакать…

И вот предвестник финала — зелёный луч на короткий миг осветил все вокруг и исчез, солнце окончательно скатилось за горизонт, небо стало привычным грязно-серым, фантасмагория закончилась и наступил будничный вечер.

Давид мелкими глотками пил вино, в промежутках молча курил, пальцы его рук мелко дрожали. Я тоже молчал, сидел с закрытыми глазами, стараясь удержать в памяти увиденное и оно не спешило уходить из сознания. В теле чувствовалась приятная легкая усталость. Давид допил вино, спрятал в сумку пустую бутылку, негромко произнес:

— Похоже, это было не для меня.

— Почему? — Удивленно спросил я.

— Сегодня все менялось так быстро, что, я практически не успел сделать ни одного путного мазка.

Оба замолчали. Сумка уже была собрана, но Давид не спешил трогаться в обратный путь.

— Я когда вижу эту фантасмагорию, впадаю в трудно передаваемое состояние, мне хочется запечатлеть это небо, эти цвета на холсте, разумом я понимаю, что невозможно и не стоит пытаться, а все равно пишу, и, что интересно, краски слушаются меня, почти сразу я нахожу нужные и как надо смешиваю их.

Дод сделал глубокую затяжку и выдыхая папиросный дым мечтательно продолжил:

— Я бы назвал состояние вдохновенным, если бы знал, что это такое вдохновение.

Дод погасил папиросу и обращаясь ко мне, спросил:

— Ладно, я пишу картину, а с тобой что происходит?

Я немного смутился и после паузы сказал:

— Я в это время сочиняю стихи, нет, это неверно, я не сочиняю, они во мне рождаются, точнее, они приходят ко мне, я их слышу, они прекрасны, они живут во мне, я их повторяю, наслаждаюсь, а потом постепенно куда-то уходят и к следующему вечеру я их почти не помню, но я уверен, что эти стихи не приходят просто так, нет, они что-то во мне меняют и каждый раз я немножко, но всё-таки становлюсь другим, немножко лучшим что ли, а как это происходит, не могу объяснить, мне слов не хватает.

— Сегодня тоже были стихи?

— Да!

— Ты можешь прочесть?

— Не знаю, сейчас попробую.

Я начал читать. Дод медленно встал и молча стоял с закрытыми глазами все то время, пока я читал, мне даже показалось, что он перестал дышать.

Неожиданно для себя я замолчал. Оказалось, что дальше читать нечего, а то, что только прочел, исчезло. Я ничего не помнил. По телу прокатилась волной мелкая дрожь, во рту пересохло, закружилась голова, и чтобы не упасть я оперся руками о землю. Дод с тревогой смотрел на меня.

— Тебе плохо? Я могу тебе помочь?

— Нет, уже само проходит, только тошнит. — Тихо проговорил я и без сил сел на землю. Холодный пот заливал мои глаза.

— С тобой такое часто бывает? — Спросил встревоженный Дод.

— Нет такое впервые, но ты не волнуйся, я откуда-то знаю, что сейчас все пройдет.

Дод молча внимательно смотрел на меня и, докурив очередную папиросу, спросил:

— Ты кому-то кроме меня такие произведения читал?

— Нет, ты первый.

— Я думаю, что эти стихи адресованы только тебе одному, зачем я не знаю, но думаю, что ты впредь вообще не должен их никому читать.

Дод опять закурил. Я обессиленный сидел, прижавшись спиной к теплой поверхности старого террикона. Самочувствие быстро улучшалось. Я встал на ноги и стоял слегка покачиваясь.

— Саша, а ты сам стихи пишешь? — спросил Дод.

— Нет! — растерявшись от неожиданности, ответил я, а затем уточнил: — Иногда сочиняю, но не записываю, даже вслух не произношу.

— Это все равно, прочти что-нибудь.

— Нет, не сегодня, потом, — и извиняясь за резкость, я добавил, — еще немного кружится голова и на ум ничего не приходит.

— Ну ладно, потом, значит потом. Пора спускаться, так можно и на автобус опоздать.