Все живы - Анна Морозова

Тот протянул художнику конверт, а сам поставил чайник и заварил один пакетик на двоих, «потому что поздно уже», как говорила баба Надя. Алексей Степанович внимательно изучил конверт и прочитал письмо.

– Это 1935 год, – объяснил Боря. – Там было предыдущее, и на конверте карандашом было написано: 1935. И на штемпеле видно. Это мой папа когда-то разбирался с письмами и фотографиями. Ну, и вообще. Там еще заметки где-то на чердаке лежат, вот этот Александр и делал, кому Сеня пишет. А Сеня – это мой прадед, бабы-Галин отец. Она умерла недавно. – Боря замолчал, а потом снова спросил: – А кто на марке?

– Не знаю, честно говоря. А письмо очень интересное.

– Я вам сейчас первое притащу, оно в учебнике истории у меня запрятано. А больше я не взял. Всё в бабы-Галином доме хранится. Дядя Володя обещал ничего не трогать. Только он уедет, – вздохнув, закончил Боря. – Надо хоть ключ взять. Или к бабушке всё перенести, может быть?

Боря задумчиво прихлебывал чай, явно строя планы по изучению всей переписки братьев.

– Ты можешь заняться оцифровкой этого архива.

– Оцифровка – это значит на компьютер набирать? А что, было бы здорово. Планшет у меня есть, к нему даже клавиатура подключается. Можно пока взять с хозяйского компа, они ведь не рассердятся? Могу эти письма набрать хоть завтра, после Мамаева кургана.

– А у других почерк разборчивый? – с улыбкой глядя на его воодушевление, спросил художник.

– Да я только одно письмо и прочитал. А второе с тем же почерком ухватил, когда уже надо уезжать было. У Сени почерк хороший. У меня гораздо хуже. Пером я бы вообще весь в кляксах сидел. А остальные письма я и не видел еще. Вот приеду…

Несколько дней пролетели в делах и заботах. С утра ездили на Мамаев курган, где Боря начал срисовывать танк, стоящий на отдельном постаменте. Вечерами они разглядывали результаты своей работы и мальчик важно раскладывал листки с этим танком в разных ракурсах. Еще ему очень хотелось нарисовать того раненого бойца с гранатой, только в виде танкиста – сильного и здорового. Но он не решился даже попробовать, потому что знал: людей рисовать он не умеет. И вообще ничего не умеет, кроме, пожалуй, танков. Боря всё думал про тот листок из письма, который Сене прислал Александр. Интересно, а обратные письма сохранились?

Художник был доволен. Работа продвигалась быстро и уверенно, приходили интересные идеи. «Так и думал, что в Волгограде будет идти легко», – думал он, с улыбкой наблюдая за Борей. Психолог после их третьего визита прислала большой отчет с фотографиями его работы с песочницей и общей характеристикой личности. «Усидчивый, старательный, рассудительный, даже излишне. Я бы сказала, что есть или были следы аутического спектра, но это интуитивное предположение. Творческая часть личности развита хорошо, так что, скорее всего, причина не в аутизме, а в не сложившейся коммуникации со сверстниками. Хотя, возможно, это не причина, а следствие. И вообще, он как маленький старичок у вас. Рекомендации дам позже. Сейчас скажу только, чтобы вы следили за его сном и двигательной активностью. Из успокоительных я бы ограничилась одной-двумя таблетками теноте-на в день, только детского. Курс месяц хотя бы, лучше дольше. Сами больную тему не поднимайте, но если захочет высказаться – внимательно выслушайте. У нас еще два занятия по плану, но этого недостаточно, конечно. Нужно хотя бы семь».

На следующий день после отчета Ирины Сергеевны позвонил следователь и попросил зайти без Бори. Тот обрадованно закивал, потому что днем обещали настоящую волгоградскую жару, и сидеть в квартире под кондиционером было гораздо приятнее, чем переться в отделение и снова отвечать на вопросы.

– Жару включают потихоньку. Рановато в этом году, обычно с конца мая так, – поздоровавшись, сказал следователь. – Как Боря? Психолог им довольна.

– Да вроде держится. Но про маму ни разу не спрашивал. Так ведь не должно быть, это же мама. Не понимаю.

– Да он и не помнит ее особо. Ну что там, до отъезда к бабушке? Из садика «это же мама» последним забирала и с соплями водила. Если просили вывести из группы, чтобы не заражал, – устраивала скандал. А дома сажала перед мультиками и уходила тусоваться. Это результат нашей следственной работы, – усмехнулся он.

– А почему сегодня без Бори?

– Да тут, как бы сказать… новые вводные.

– Про мать?

– И про нее тоже. Но здесь всё более-менее понятно. Эта дурища купила настолько крутой телефон, что даже не освоила его функции. А он, умничка, всё сохранял – всю переписку, все разговоры в аккаунт сливал. В общем, распространяла по мелочи, последние пол год а точно. Так что обвинения будут такие, что присядет обязательно. И родительских прав лишат, процесс уже запущен. Людочка сказала, что не простит ей учебников под раскладушкой.

– А опекуном кто будет? Бабушка?

– А вот с этим сложнее. Тут вот какое дело… Мы ей звонок сделали, всё рассказали – без утайки, но осторожно. А вчера нам звонит ее сын Николай и сообщает, что Надежду Петровну в тот же день парализовало на левую половину, и речь отнялась. Инсульт. Сейчас она находится в больнице, потом он заберет ее к себе. Прогноз пока неутешительный. Так что опекунство оформлять нужно на кого-нибудь из дядей, которых у мальчика целых три, между прочим: два брата матери и один брат отца, но тот молоденький совсем.

– Я с ним разговаривал, – тепло улыбнулся Алексей Степанович. – Там, кажется, пацан совсем, только после армии. На вахту решил податься, денег на свадьбу поднимать.

– Это всё очень мило. Но у всех обстоятельства. Волгоградский разведен и всё время на дальняк ездит, и его это полностью устраивает. Володя говорит – через годик давайте, заберу. Но я-то знаю, что значит это «денег поднять». Может, так и будет по вахтам шляться. Невеста вроде бы не против племянника, но невеста – не жена. В общем, там пока неопределенно всё.

– А Николай? Или ему парализованной матери за глаза?

– У них только второй ребенок родился, дочка. А у Бори такая болезнь – он не выносит резких криков, ему плохо потом, до рвоты. Ну, это со слов родственника, конечно. Он наворотил на пацана кучу диагнозов – и со спиной-то у него проблемы, и со ступнями. Думаю, сгущает краски, чтобы отмазаться. Хотя куда он денется? Не в интернат же пацану идти, в самом деле.

– А разве можно без согласия назначать опекуном?

– Нельзя, в