Поколение - Николай Владимирович Курочкин

Пришлось сложить с себя нагрузки. Учеба отбирала все больше и больше времени. К тому же по договорным делам требовалось все чаще и чаще ездить в командировки — к заказчикам, в арбитраж…

Но теперь он не жалел о том, от чего отказался: дело того стоило.

15

После сессии Кошкин прочно застрял в Тюмени. До дома оставалось два часа лета, но «по погодным условиям аэропорта Нефтеболотск» вылет откладывали на час, потом еще на два… Кошкин смотался на такси в город, поругался со Стройбанком, вернулся, узнал, что вылет отложен еще на два часа, и пошел обедать в ресторан.

Свободных мест было мало, и официантка усадила его в дальний угол. Соседями были двое изрядно пьяненьких пареньков, тоже северяне, и кто-то, на минутку вышедший позвонить. Кошкин сделал заказ, и тут вернулся четвертый. Это был Галямов. Он зло поздоровался и сообщил, что говорил с Нефтеболотском. Там метет так, что сидеть минимум полсуток. Кошкин выругался: дела ведь, пока он сессию сдавал, не стояли, накопилось их и еще копятся — а тут сиди, сходи с ума от скуки!

Галямов поковырялся в остывшем бифштексе, отложил вилку и, глядя мимо Кошкина, сказал:

— Вы, Анатолий Панфилович, меня удивили. Да. Не думал я, что от вас польза тресту может быть. Ну ладно. Дернем по маленькой — за бригадный подряд!

Кошкин подумал и сказал:

— Да. Только за настоящий, не исковерканный.

Галямов хмыкнул.

— То же и потому же? Ну ладно…

Они поели и молча разошлись к уже давно и прочно занятым креслам в разных углах огромного зала ожидания аэровокзала «Рощино».

Кошкин вытащил свежий номер «Иностранной литературы», полистал, но читать не смог — что-то мешало. Он положил журнал на колено, на журнал — лист бумаги и начал составлять список важнейших дел на первый день после прилета. Написал: «1. Бригадный подряд», — задумался, машинально подчеркивая эти два слова еще и еще.

Галямов достал «Человек и закон», просмотрел оглавление, подумал — и прямо на обложке, поверх рисунка, начал писать реестр первоочередных дел на завтра. Написал: «1. Бригадный хозрасчет. 1а…»

И задумался.

Им повезло. Вылет дали через полтора часа.

1982

Андрей Молчанов

ПУТЬ

Меняя маски, он искал лицо.

Цветной фантом сна. Прозрачно-зыбкий, как ломкий трепет радуги в отмытом стекле небосклона. Сад, молодая трава, бело-розовый снег цветения вишен и слив; мама. Бесконечная нежность глаз ее и рук, устремленных ко мне, а я — что со мной? Я полон тревожного, темного чувства, словно блеснуло неподалеку тело змеи. Ощущение утраты, вот что точит меня; оно вспугивает мираж, и сон тает, и призрачные нити его ускользают из моих сомкнутых пальцев, и вот пробуждение, беленая скука потолка, сизые утренние тени на стенах спальни…

Лицо мамы. Я только что видел его, и вновь забыл, и уже не могу воссоздай, мгновение его узнавания — внезапное и пронзительное своей подлинностью: память моя пуста так же, как была пуста вчера, и год, и десять, и сорок лет назад.

О матери знаю немного, почти ничего, и может, поэтому характер ее и судьба кажутся странными, даже загадочными: родилась в Тибете, затем попала в Монголию, где встретилась с отцом — русским офицером, с кем решилась уехать еще дальше, уже окончательно на чужбину, ставшую землей моего рождения. Отец был сирота, а родных матери впоследствии я разыскивал, но безуспешно, а хотелось, безотчетно хотелось увидеть этих людей, пусть до сих пор не пойму, что толкало меня на поиски их: любопытство, голос крови или же — стремление найти свои корни? Да, наверное, стремление изжить в себе чувство выпавшего из цепи звена; трудно познать себя и правильность пути своего, не зная, откуда ты, хотя большинство живет в подобном неведении припеваючи и, видимо, не без оснований, поскольку терзаться неизвестностью отвлеченного — дело, доходов и выгод не сулящее.

Помню белизну занавесочек на больничных оконцах, старушечье скорбное лицо без губ и далекий грохочущий сквозняк поезда… Это была какая-то станция, куда я попал, оглушенный взрывом цистерны с горючим. Я ехал с родителями к месту службы отца, и ночью произошел этот взрыв, пощадивший меня и унесший самое и поныне для меня дорогое — отца и мать. Мне было тогда три года. Фотографии отца сохранились, а матери — нет, и лицо ее быстро утратилось детской памятью, хотя вдруг чудо сегодняшнего сна воскресило его. Но только зачем? Чтобы вновь забыть и вновь, как и прежде, напрасно пытаться припомнить, а после отчаяться? И отупело ворошить вороха былого до той минуты, пока в последнем кадре затертого фильма жизни не увидишь себя таким, каков сейчас, и задаться вопросом: так ли жил, как надо? — и вместо ответа обмереть сердцем в удушье сомнения.

В комнате предрассветная жара — тяжелая и тупая, как чугунная гиря. С усталой покорностью ходят под потолком лопасти вентилятора. Кондиционер дышит едва уловимой прохладцей, хотя включен на полную мощность. Надо вызывать специалиста — здесь, в Гонконге, с наступлением майского пекла спасение и отрада лишь в той среде обитания, где гудят, жужжат, фыркают, гоняя сжиженный газ по металлическим спиралям, ящики, остуживающие воздух и воду.

Моя религия буддизм, секта чань. Запретов на достижения техники она не налагает, что мне, человеку втайне неверующему, на руку, поскольку в братстве отступления от священных предписаний наверняка бы вызвали ненужные умозрения и толки. А я и без того главный отступник, не следующий официальному вероисповеданию братьев — конфуцианству, на что мне с укоризной указывалось многими, в том числе и обращенными буддистами. Последние, как бы оправдываясь, дружески намекали о некоей проформе, не понимая, что уже этим попирают на новых духовных стезях своих идеи Гаутамы так же, как попирали иезуиты идеи Христа. В итоге же затянувшаяся моя игра в раскольничество бесполезна, невыгодна, да и пора бы ее завершить, тем паче что смена веры для безбожника все равно как смена ботинок, лишь бы те не жали. Глупости обрядов, как и вообще поползновения к набожности, бытующие в братстве, конечно же, раздражают здравый смысл, но главное — на аскетизме конфуцианство не настаивает и допускает компромиссы самые разнообразные. Случаются, правда, недоразумения. Было и так, что одного из старших братьев вдруг потянуло на проповедь некоего изначального смысла закона триединства Человека, Земли и Неба, якобы отвергающего слияние природы с детьми ее посредством материальных благ современности. Утверждения в душах призывы подобного рода не получили, но наблюдалось известное замешательство… Затем место праведника занял брат с более рациональным складом ума, а тот же исчез. Возможно, был