От фонаря - Владимир Аркадьевич Гандельсман

Потом в вагоне быстрый день горел…

Когда же затаил дыханье мир,

я посмотрел в окно… Я все еще смотрел,

как солнце сходит медленно на нет

(там виноградарь виноград давил)…

Но лишь разлился лиловатый свет,

я начал записи, я их возобновил.

И длилась ночь. Бессрочно. Будто дверь

тишайшим дуновением извне

бесшумно затворилась… Маловер,

как было чудно без тебя, просторно мне.

ДЕКАБРЬ

На похороны тещи я не попал: сел в поезд, который пролетал В. без остановки, пьяный заскорузлый проводник на билет не посмотрел, а главное – я заснул, проснулся в пяти часах от В. и уже не успевал. С тех пор минуло одиннадцать тысяч дней.

Начало сегодняшнего рассказа – эхо предыдущего. Качели уходят из-под ног – и дух на мгновение замирает. Рассказ не виноват, это один из приемов жизни, взятый взаймы у рассказа, одолжившего его у жизни, – курица или яйцо? Чем дольше треплется прием, тем он становится дешевле, но трепаться не перестает – ему нет дела до нашего дорогого вкуса.

Когда-то меня праведно и философски осенило: я могу написать стихотворение, но не знаю слов. А сейчас, думая о том, что чистота помыслов, сопровождавших меня в поезде, увенчалась таким дурацким промахом, я продолжил: стихотворение, написанное неизбежным и выстраданным словом, может оказаться много хуже «выдуманного» или, наоборот, непродуманного и начертанного без всякой необходимости. Дело случая.

Читать книги и размышлять о творчестве – любимые занятия. Часто я думаю о бормотании и бессмыслице, которым так много строк посвятили поэты. Особенно удивительно, что дикое и немыслимое в рассказе весело вдохновляло Пушкина и, когда не было под рукой фантазера-рассказчика, он «сам, при удивительной и, можно сказать, ненарушимой стройности своей умственной организации, принимался слагать в уме странные стихи – умышленную, но гениальную бессмыслицу…». Так пишет барон Е.Ф. Розен, не знаю, стоит ли ему верить. Но, может быть, «услышав» пушкинскую бессмыслицу, Лермонтов написал: «Есть речи – значенье / темно иль ничтожно, / но им без волненья / внимать невозможно…»? А уж потом, в другом веке, появились стихи со «жрицами божественной бессмыслицы», «блаженное, бессмысленное слово» и «язык бессмысленный, язык солено-сладкий». «Я хотел бы ни о чем / еще раз поговорить…» Человек входит в темную комнату и шарит рукой по стенам в поисках выключателя, нелепые слепые движения, и – раз! – находит: свет! – И что же? Непредвиденная планировка, мебель расставлена не так, как он предполагал. «Зима, и все опять впервые…»

«И дальше, дальше, в те небеса, где обитают и Дарик, и Гриша, пусть обитают, ничего более очевидного невероятного люди не придумали, и еще дальше, в холодное декабрьское ленинградское небо 1973 года, под которым молодой специалист Андрей Львович идет на службу в конструкторское бюро „Вымпел“, ядовитые дымки над трубами, Нарвские ворота в ад…

Осенью отправили в колхоз – месить грязь на уборке картофеля. Обчавканные, тяжелые с отворотами сапоги, фанерная дырявая тара. Полугниющая земля, полуживая. Зато небо высокое, навылет небо. И запах яблок из сырых садов. Вдох, выдох, вдох, выдох.

Познакомился с Фаиной. Потом уж, после колхоза, пригласил в однокомнатную квартирку друга. Стыдно, всегда стыдно. Не дотронуться. И холодно, плохо отапливается квартирка.

Фаина умеет взглянуть. Глаза черные, фаинистые. Прожгла моментально. Он легкий на прожог. Бретелька на плече под свитером. В колхозе на зернотоке засмотрелся, на рыжем, рассыпчатом зернотоке, горящем в угольной ночи. Фаина с лопатой стоит, улыбается, белозубая.

На выходные к ней муж приехал, блондин худой и ухоженный. На своей машине, значит, денежный, хоть и щенок совсем. Петечка. В колхозе обедали вместе. Она говорит: „У курицы крылышки совсем подгорели“. Андрей Львович: „Высоко летала, наверное“. Рассмеялась. Он остроумный. Мужики обсуждают баб, у каждого мнение всякое. Он: «Главное, чтобы нога была плотная». У него любовь к словам, он умеет сказать. Тут Петечка что-то о теории относительности. Блеснул соплей. Андрей Львович: „Есть вопрос по теории: относительно ты меня или я тебя?“ – „Что?“ – „Относительно ты меня или я тебя?“ Опять смеялась.

Он идет на службу. Улица Промышленная. Все можно ускучить. Люди убивают воздух. Слева, в темноте, больница. Там он окажется с микроинфарктом. Через восемь лет. И вспомнит, как шел. Думал про Фаину. Профаин. Лекарство.

Тогда, после колхоза, когда пригласил, сел на диван рядом. Притянул неловко, а диван – бум вперед. Разложенный, равновесия не держит. Смех один. Смех – интимности враг. Враг интимности – смех. Она то притянется, то нет. Боится. То ближе, то упирается. Локотками так. В целом не худая. Объемная и округлая. Мягкая тоже. И дышит. Имя играет значение. Или роль? Фаина. Имя ночное.

В девятом классе на даче на Украине тоже была Фаина. Ночью провожал. В саду перегибал ее на пинг-понговый стол. Фаина была затмевающая. Взимающая, но и влагающая сколь. Сказал бессмыслицу. Не тереби. Жарко. Под деревьями около хаты. Там звезды в натуральную величину. Сверкают. Потом друг перехватил. Он умелей был, взрослей, жилистей, прямолинейно уверенней. В нежной наглости деловитой. Андрей не в обиде. Только на себя. За неумелость. Тюфяк. Всегда в тюфяковом провисе, в гамаковом. Как в гамак положила мать, так и лежит. Две сосны и гамак между. И спит. Это детство. В провисе немускулистом. Зато развивает речь.

Речь на месте мускулов, речь восполняет, ветвится в направлении лакун телесных. В попытке приспособить теловладельца. Приноровить к жизни вальяжной. К обхождению с женщиной с локотками. Речь исхитрится. Речь выживет. Речь прикроет его и защитит. Потом. Всегда потом. Когда поздно.

Ей пора. Петечка ждет. А что на обоях? К обоям он прикнопливает стихи. Напишет – прикнопит. Чтобы читали. Хочешь? Вот тут. Она хочет, но ей пора. В другой раз. Другого раза не будет. Он знает.

Он идет на службу в КБ „Вымпел“. В стихах про шевеление жизни. „Мычащий коровник, гремучие цепи на шеях“. Так начинается. Потом: „…предчувствие гибели, эпос, приснившийся стаду“. Серьезная раскачка с теплой слюной дыхания. Завязывается. Потом: „…пульсирует рядом, пульсирует воздух в крушеньях огней запыленных, и, сопротивляясь распаду… и сопротивляясь распаду…“ Как дальше? Дальше в проходную. В черный декабрьский день. В боль сердечной мышцы. В сон за рабочим столом. Фаина и Фаина. У него всего бывает по два. Он засыпает. Голова на руках, руки на рабочем столе. Да. „Уходит в солому, но тянется повествованье тягучей слюною горячей, оно не о нас