Чарома - Николай Аркадьевич Тощаков

Африкан, прибивавший вешалку у дверей, заслышав плач, прошел в избу.

— Любашка, что ты?.. Разве так можно?

— А как? — крикнула она. — Ждали, ждали четыре года. Думали — покой, отдых дашь… Пожил две недели, да уж мы и надоели?.. Что ж, не побоюсь, возьму Вальку с Ванькой, уйду к чужим людям жить… Проживем, не беспокойся, милостыню просить не будем. Пусть эти цветочки чужой бабе остаются… Мы и в грязи, и в холоде проживем!

Маленькая, с разъяренными глазами, она прижимала к груди вдруг отчаянно закричавшего Ванюшку.

— Стыдись! Что ты, глупая, — шагнул Африкан к дочери.

— Ты только не бросишь меня! — обнимала и целовала Люба плачущего Ванюшку. — Один остался… Выкормлю… Воспитаю… Мой, только ты один мой… Никому не отдам… Мамочка моя родная!

Ванюшка ревел на всю избу. А Африкан обнял за плечи Любу и, отстраняя от нее Ванюшку, настойчиво говорил:

— Отдай, отдай его Вале… Отдай… — Валя подхватила Ванюшку, и он сполз к ней на руки.

Африкан гладил вздрагивающие плечи дочери, целовал в голову, успокаивая.

— Устала, маленькая моя мамка! Тяжеленько, я знаю… Ведь не только для себя это делаю — и для тебя, и для ребят… Ты освободишься от заботы, поедешь в город учиться…

— Никуда я не поеду, — плача, отвечала Люба, прижимаясь к нему.

— Сейчас так говоришь, зря… Успокоишься. Пройдет это… Тебе кажется, что с Ванюшкой да Валькой жизнь проживешь… А настанет час, и их бросишь… Вот еще повзрослеешь. Да что говорить, уж ты не маленькая. Полюбишь ведь тоже…

— Никого я не полюблю. Неужели нельзя без этого прожить?

— Нельзя, доченька, нельзя.

На пороге появился Никифор. Люба отпрянула от отца, схватила с печи шаль и, хлопнув дверью, выбежала на улицу.

— Что это у вас такое? Никак перед свадьбой слезы? — спросил Никифор, стряхивая веником снег с валенок.

— Да, немножко объяснялись по семейным вопросам, — ответил Африкан.

— Это хорошо, — сказал Никифор, пытливо взглядывая на товарища. — Слезы к радости. Раз слезы, значит дело всерьез. Вот если бы начали с зубоскальства, тогда хорошего не жди.

— Ты прав, как всегда. Как дела? Успешно ли?

— Вот слушай, — ответил Никифор. — Раз уж вы мне с Мироном поручили сколотить овощеводческую бригаду, почти все сделал.

— Да, кто же лучше с людьми поговорит, как не ты? — заметил Африкан. — Никого не огорчишь, расскажешь обстоятельно. За тобой все пойдут.

— Вот то-то и дело, что не все. Десять человек верных, надежных подобрал. Еще четырех надо. Дай-ка, думаю, к Татьяне Малининой зайду. Женщина небогатая. Парень, девка у нее. На огороде, можно сказать, постоянный заработок на весь год, с ранней весны до глубокой осени. На что лучше! Так знаешь, что она мне сказала? Это говорит, Африкану, он женится, ему много надо, а нам ничего не надо, проживем как-нибудь и без большого. Вот, какая история. И не от нее одной это слышал: проживем и без большого, так и говорят. Для чего расширять площади обработки, и так работы хватит! Вот какое мнение, с ним еще столкнешься.

— Ну что ж, — сказал Африкан подумав. — Помнишь, как шли мы по дороге к дому? Бежали домой, скорей бы добраться до своего угла… А что впереди нас ожидало? Никто из нас не знал. Добраться бы только. Родное свое увидеть… Ну вот, теперь все и узнали, все и понятно, с чего начать. Ты говоришь — слезы к радости. Переживем слезы, конечно будет и радость. Так и в работе нашей колхозной. Пусть говорят, нам большого не надо. А мы им докажем, убедим, за собой поведем. Ведь мы Европу прошли, мы сильнейшего, свирепейшего врага победили. Понятно, Никифор? О чем еще говорить!.. Да эти же люди через год нам спасибо скажут, когда это большое к ним сытой, культурной жизнью в избу войдет. Вот вошли мы с тобой в Чарому, огляделись, ясна стала наша линия, и будем ее проводить. Не так ли?

— Так, так, — подтвердил Никифор.

— Вот теперь только и начнется наша с тобой работа. Приходи ко мне на свадьбу… Отпразднуем свое возвращение, да и на правый фланг в строй. Надо полагать, ходить мы научились, не собьем колонны.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

В обеих половинах избы были расставлены столы, полные снеди. За столами — друзья и родные: сестры Африкана с мужьями, братья и сестры Катерины, Никифор Огурцов, Василий Мартьянов, Мирон и Ульян, в шутку переругивавшиеся из-за Катерины.

Мирон торжествовал, кричал через стол Африкану, сидевшему с Катериной в переднем углу.

— А участок теперь тебе не отдам. Катерина этим делом заправлять будет. Тебе, мил дружок, за плуг, за плуг, поле пахать. Идейку дал — воплотим в жизнь. Но чтоб такому, да с лопатой ковыряться — не позволю, шалишь! Этим займутся женщины.

— Согласен! — ответил Африкан. — Уступаю идею. Пахать буду. Но пока огород разделывается, новая идейка придет… Впрочем, слушать мою команду. Я князь сегодня! — крикнул он. — Наполнить чаши веселой брагой! Божатко, тысяцкой мой, проследить! Алеша! Самый боевой марш!

И когда были налиты стаканы и чашки, Африкан встал и, окинув смелым взглядом застолье, произнес тост.

— Пью за то, чтобы прямая наводка нашей доблестной артиллерии оставалась попрежнему страшной грозой для врагов! Мы, землеробы, должны напоить и накормить славные боевые расчеты! В этом соль!

— А кони чтоб были в теле! — крикнул Никифор. — Так, чтобы до большого города командиров в любой момент можно было везти. — В глазах Никифора впервые увидел Африкан не заботу, поедом евшую его всю жизнь, а упрямство и смелость.

— Да здравствуют минеры! — крикнул Василий Мартьянов.

— Горько!.. Горько!.. — закричали гости, протягивая над столами рюмки и чашки.

Катерина встала рядом с Африканом; они взялись за руки и церемонно поцеловались три раза.

— Горько! — вдруг встала с места Люба.

Отец с матерью поцеловались еще раз. Люба залпом выпила рюмку и, возбужденная, раскрасневшаяся, села на место рядом с Верой, по-детски наивно смотревшей на свою новую старшую сестру, с которой ей строго наказывала мать жить дружно.

Вся Чарома была в избе. Люди стояли вплотную к столам; такого веселья еще не было в деревне после войны.

А за стеной мартовский ветер со свистом мчался вдоль улиц, но в его завываньях уже слышался приход весны.