Война и мир. Том 1-2 - Лев Толстой

Ожидая уведомления о зачислении его в членыкомитета, князь Андрей возобновил старые знакомства особенно с теми лицами,которые, он знал, были в силе и могли быть нужны ему. Он испытывал теперь вПетербурге чувство, подобное тому, какое он испытывал накануне сражения, когдаего томило беспокойное любопытство и непреодолимо тянуло в высшие сферы, туда,где готовилось будущее, от которого зависели судьбы миллионов. Он чувствовал поозлоблению стариков, по любопытству непосвященных, по сдержанности посвященных,по торопливости, озабоченности всех, по бесчисленному количеству комитетов,комиссий, о существовании которых он вновь узнавал каждый день, что теперь, в1809-м году, готовилось здесь, в Петербурге, какое-то огромное гражданскоесражение, которого главнокомандующим было неизвестное ему, таинственное ипредставлявшееся ему гениальным, лицо — Сперанский. И самое ему смутноизвестное дело преобразования, и Сперанский — главный деятель, начинали такстрастно интересовать его, что дело воинского устава очень скоро сталопереходить в сознании его на второстепенное место.

Князь Андрей находился в одном из самыхвыгодных положений для того, чтобы быть хорошо принятым во все самыеразнообразные и высшие круги тогдашнего петербургского общества. Партияпреобразователей радушно принимала и заманивала его, во-первых потому, что онимел репутацию ума и большой начитанности, во-вторых потому, что он своимотпущением крестьян на волю сделал уже себе репутацию либерала. Партия стариковнедовольных, прямо как к сыну своего отца, обращалась к нему за сочувствием,осуждая преобразования. Женское общество, свет, радушно принимали его, потомучто он был жених, богатый и знатный, и почти новое лицо с ореолом романическойистории о его мнимой смерти и трагической кончине жены. Кроме того, общий голосо нем всех, которые знали его прежде, был тот, что он много переменился клучшему в эти пять лет, смягчился и возмужал, что не было в нем прежнегопритворства, гордости и насмешливости, и было то спокойствие, котороеприобретается годами. О нем заговорили, им интересовались и все желали еговидеть.

На другой день после посещения графа Аракчеевакнязь Андрей был вечером у графа Кочубея. Он рассказал графу свое свидание сСилой Андреичем (Кочубей так называл Аракчеева с той же неопределенной надчем-то насмешкой, которую заметил князь Андрей в приемной военного министра).

— Mon cher, [Дорогой мой, ] даже в этом делевы не минуете Михаил Михайловича. C`est le grand faiseur. [Всё делается им. ] Яскажу ему. Он обещался приехать вечером…

— Какое же дело Сперанскому до военныхуставов? — спросил князь Андрей.

Кочубей, улыбнувшись, покачал головой, как быудивляясь наивности Болконского.

— Мы с ним говорили про вас на днях, —продолжал Кочубей, — о ваших вольных хлебопашцах…

— Да, это вы, князь, отпустили своих мужиков?— сказал Екатерининский старик, презрительно обернувшись на Болконского.

— Маленькое именье ничего не приносило дохода,— отвечал Болконский, чтобы напрасно не раздражать старика, стараясь смягчитьперед ним свой поступок.

— Vous craignez d`etre en retard, [Боитесьопоздать, ] — сказал старик, глядя на Кочубея.

— Я одного не понимаю, — продолжал старик —кто будет землю пахать, коли им волю дать? Легко законы писать, а управлятьтрудно. Всё равно как теперь, я вас спрашиваю, граф, кто будет начальникомпалат, когда всем экзамены держать?

— Те, кто выдержат экзамены, я думаю, —отвечал Кочубей, закидывая ногу на ногу и оглядываясь.

— Вот у меня служит Пряничников, славныйчеловек, золото человек, а ему 60 лет, разве он пойдет на экзамены?…