Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

чудом избежали смерти. Это было до первых изнасилований и трупов, в тот короткий, ранний и относительно романтический период существования шайки, когда страшная весть о ней еще не летела впереди танка. Но позднее за дело взялись всерьез: на поиски «Сталина» отрядили несколько групп бронетехники, по две-три машины в каждой. Высылали и вертолеты, в количестве небольшом, но регулярно и с самой широкой свободой действий, вплоть до права самостоятельно, без приказа, открывать огонь на поражение. Однако до поры это не давало результатов, ибо днем покровцы, как уже было сказано, прятали танк под сенью рощ и байрачных лесов. К тому же территория, где могла объявиться шайка, была чрезвычайно обширна: поди отыщи муравья в поле, пусть даже и крупного и отличного по виду от остальных. Кроме того, покровцы, почуяв слежку, стали проявлять удвоенную осторожность. Лишь один раз группе из трех БМП удалось напасть на след: командир отряда увидел на распаханном поле свежий характерный отпечаток, оставляемый траками «Сталина». Но начавшийся ливень помешал отряду ухватиться за эту нить, и танкистам удалось уйти.

Пока продолжались дожди, троица безотлучно провела в заказнике в восточной части края, богатой густыми лесами; там они вырыли себе землянку и с относительным комфортом переждали непогоду. За это время их след был окончательно потерян, вертолеты перестали шнырять над головой, и мало-помалу покровцы возобновили свои пиратские вылазки. Так, чертя в пространстве сложную ломаную кривую, они добрались до Чекалина, куда и въехали утром, за час до того, как Бобышев объявил мужикам о крахе Конторы. Выдвигаться в светлое время суток было небезопасно, но еще ночью небо обложили тучи, и обнаружения с воздуха покровцы не опасались. Здесь они хотели пополнить запасы и двинуть прочь из Турского края, в отдаленные восточные области, где бессилие власти, близкое местами к полной анархии, теперь особенно благоприятствовало искателям приключений вроде них…

2

Итак, грохоча мощным четырехтактным двигателем, попыхивая трубами и скрежеща катками, «Иосиф Сталин» въехал на улицы Чекалина. В тех его жителях, кто уже успел проснуться, звуки эти не вызвали удивления: точно так же грохотали по утрам выезжающие в поле трактора. Конечно, некоторые, самые наблюдательные, все-таки насторожились, ибо сила этого грохота и лязга была такова, словно трактор, проходящий под окнами, значительно вырос в размерах, а заодно подхватил за ночь какую-то болезнь суставов. Но народ в деревне ленив по утрам, и никто, даже эти последние, не стал выглядывать наружу по такому пустяковому поводу.

Проехав по улице Солнечной, вопреки названию тенистой из-за разросшихся садов, танк свернул на Рябиновую и замер на перекрестке, выпростав из железного брюха две мощных выхлопных струи. С минуту он неподвижно стоял, как бы в нерешительности (экипаж внутри совещался), после чего взял направо, на улицу Ленина, самую широкую и ровную в Чекалине. Здесь нам, однако, придется ненадолго его оставить. Дело в том, что своим появлением танк спровоцировал одно маленькое, но чрезвычайно важное событие, о котором необходимо рассказать в подробности.

Событие это, в некотором роде почти чудесное, произошло в доме на улице Рябиновой, в шаге от того перекрестка, где покровцы советовались, куда ехать дальше. Дом этот, самый ветхий и неказистый во всей улице, с небольшим запущенным двором, принадлежал охотнику Тимофею, уже известному читателю по прошлым главам. Даже Максимка, механик-водитель разбойничьего экипажа, смотревший на мир сквозь толстое, мутноватое стекло триплекса, и тот обратил внимание на этот дом. Лицевую стену халупы наискось прошивала длинная ветвистая трещина, рассохшиеся ставни едва держались на грязных, запыленных окнах; железная калитка до того просела, что ее, очевидно, приходилось с силой приподнимать на петлях, чтобы открыть. Снаружи вдоль забора в пояс стояла трава, которую здесь никогда не косили, и такие же высокие заросли глядели на прохожего со двора. Даже кошки, с их непомерной склонностью к любопытству, редко заглядывали в этот смрадный и скучный уголок.

Незадолго до появления танка Тимофей, хозяин этой халупы и с давних пор ее единственный обитатель (ибо даже таракан, сей домовитый зверь, не лишенный тяги к уюту, брезгуя, обходил ее стороной), пробудился в ней от тяжкого алкогольного сна, овеянного штормами ночных кошмаров. Пробудился он на развалинах софы, один цвет которой, золотушно-желтый, с отвратительным сальным глянцем, был способен усилить любое похмелье. Ножки у софы давно подломились, и положение ее на полу было довольно неустойчиво; Тимофей подкладывал под нее кирпичи, но к утру она все равно давала крен в том или ином направлении. Так и сейчас, пробудившись, он обнаружил, что заваливается на левый бок, в котором ощущал несколько бо́льшую, в сравнении с правым, похмельную тяжесть.

В комнате стоял крепкий нашатырный запах мочи, составлявший здесь в последние годы неотъемлемую часть атмосферы. Однако исходил он вовсе не от ведра в углу, которым хозяин пользовался в ночные часы.

– Опять обоссался, – потянув ноздрей, мрачно констатировал Тимофей.

Он пощупал штаны – те были почти сухие. Значит, беда случилась достаточно давно, поздно вечером или ночью. С некоторых пор Тимофей начал путаться во времени, и подобные неприятные происшествия, а также наличие или отсутствие света за окном служили ему хоть каким-то ориентиром. Часов же или иных приборов, способных показывать время, в доме давно уже не было.

Тело охотника, простертое на софе, заключало в себе целый паноптикум различных болей и невзгод. Свинцовой чушкой пульсировал левый висок, редко, но метко постреливал правый, тяжелым булыжником покоилась в боку непомерно раздувшаяся печень. Однако сильнейшая из этих болей гнездилась у Тимофея в нижней челюсти, которая еще помнила свою роковую встречу с жеребиловским кулаком. После удара челюсть ужасно распухла и теперь, две недели спустя, еще не вполне вернулась к своим нормальным размерам. Боль же не только не утихла, но временами даже усиливалась, врезаясь в кость маленьким тупым сверлом. Судя по тому, как хрустнула тогда челюсть, удар что-то серьезно нарушил в ее составе, но обращаться в больницу Тимофей не хотел. Во-первых, потому что ближайшая находилась в Жахове, в пятидесяти километрах, во-вторых, потому что медицине, как и большинство русских людей, Тимофей не доверял. Посему лечился он самостоятельно, употребляя для того различные снадобья, рецепты которых наперебой предлагали ему сочувствующие соседи. Благо, в состав большинства этих снадобий входили водка, или спирт, или обычный хлебный самогон.

Однако страдала не только челюсть Тимофея – страдала его душа. Как бы сильно ни опустился человек, а все-таки и ему бывает обидно схлопотать по морде, тем более от чужака. Сквернее же всего было то, что удар этот Тимофей, в общем-то, ничем не заслужил.