Стрижи - Фернандо Арамбуру

– Ну а ты, оставшись один, продолжаешь листать альбом своих воспоминаний?

Я рассказал ему, что вот уже несколько дней, как призрак Амалии снова вторгся в мою память, но на сей раз вместе с той женщиной, в которую она была так безумно влюблена.

– С той, что лупила ее по морде? История что надо! Слушай, а тебе не пришло в голову записывать и такого рода случаи из твоей семейной жизни?

По его словам, их хватит на целую книгу, теперь это называют «автофикшн», и если я справлюсь со стилем и сделаю текст забавным, то можно будет подумать об отправке рукописи в какое-нибудь издательство. Я ответил, что для выполнения такого большого замысла нужен особый настрой, которого у меня нет. Под настроем тут следует понимать энергию и упорство. А я выхожу из своей школы замученный до смерти, часто тащу с собой тетради или контрольные работы для проверки… Ты хочешь, чтобы я взвалил на себя еще и пару часов ежедневной литературной работы? Надо ведь откуда-то черпать силы, чтобы сосредоточиться… Кроме того, я не чувствую того особого зуда, который заставляет посвящать публику в подробности своей личной жизни или жизни близких людей, начиная с Никиты.

Я перевел дух. Хромой сказал:

– Слушай, а я вот прямо сейчас понял, что мне легче вообразить тебя лезущим в гору, нежели пишущим книгу.

– Выходит, ты знаешь меня очень хорошо.

Он согласился, что я прав, не желая выставлять напоказ жизнь сына. На моем месте Хромой повел бы себя точно так же. Но ему все-таки хотелось знать, как воспринял Никита лесбийские наклонности Амалии. И я рассказал, что однажды, вернувшись домой, спросил сына, где его мать.

– Она недавно ушла с тетей Ольгой.

– Тета Ольга была здесь?

– Да, только мама просила тебе об этом не говорить.

Бедняга сидел в наушниках перед своей видеоприставкой, ни о чем таком наверняка не подозревая. Годы спустя, когда мы с Амалией уже развелись, Никита с выпученными глазами явился ко мне, чтобы поделиться своим открытием: его мать делала это самое с женщинами. И добавил, решив, что я ни за что в такое не поверю:

– Честное слово, папа. Я сам видел, как они взасос целовались.

По его словам, ему было до жути противно, только и всего. А еще захотелось уйти из дома. А еще был страх, да, страх, как бы об этом не прознали приятели. И хотя Никита был уже не в том возрасте, чтобы я или кто-то другой могли по-прежнему шлифовать твердый гранит его воспитания, мне показалось полезным произнести несколько слов в демократическом духе о важности любви, уважения и так далее, но он сразу же перебил меня:

– Ты, пап, становишься прямо занудой или, скажем так, брюзгой. Может, тебе витаминов не хватает или еще чего?

11.

Перебирая пачку анонимок, я нахожу одну, как обычно без даты, которую никак не могу связать с каким-то конкретным событием в моей жизни. Она из самых коротких, и там говорится:

Когда-нибудь ты сильно раскаешься во всем этом.

В чем я должен раскаяться? В углу листка синими чернилами нарисована маленькая звездочка, значения которой я тоже не могу понять.

Помню заявление одного из членов ЭТА, только что вышедшего из тюрьмы, где провел больше двух десятков лет по приговору за несколько совершенных им убийств. Он ни в чем не раскаивался. Не раскаивался, и все тут. Он пребывал в уверенности, что сделал то, что должен был сделать, и не задумывался, какое горе причинил другим. Акции, за которые его отправили в тюрьму, казались ему настолько оправданными, что он никогда не сможет уразуметь, за что же его покарали. Когда он оказался на воле, жители родного поселка встретили его музыкой и овациями, что для него, думаю, было еще одним доказательством верности выбранного пути. Под конец интервью он довольно прозрачно дал понять, что считает себя жертвой несправедливости. В такой позиции ощущается явный детерминизм, который подчиняет волю человека сценарию, придуманному вовсе не им самим, то есть не тем, кто старается реализовать его на практике. Если цель – или миссия – управляет человеком, заставляя совершать конкретные поступки, то о какой моральной ответственности можно вести речь? Ведь мозги, захваченные Идеей, Великой Истиной или Главной Целью, перестают понимать, что такое эмпатия, в том числе эмпатия к себе самому. В подобной ситуации раскаяться значило бы признать полную ничтожность принятой веры, то есть признать, что все делалось впустую и по ошибке, но тогда не было бы и музыки при возвращении в родной поселок.

Мой друг Хромой занимает противоположную позицию. Я спрашиваю, случалось ли ему в чем-нибудь раскаиваться. Он отвечает без колебаний:

– Я раскаиваюсь во всем.

Я прошу его говорить серьезно.

– Серьезнее не бывает. Во всем без исключения.

Если бы можно было вернуться в начальный пункт и снова пройти весь жизненный путь от самой колыбели до сегодняшнего часа, он бы повторил его с расчетливостью шахматиста, подолгу раздумывая над каждым следующим ходом. И главным тут было бы желание (или надежда?), чтобы наша жизнь была прямым результатом нашей воли. Я – то, чем в каждый конкретный миг сам решаю быть, а не раб чьего-то плана или какой-то идеологии.

А вот по моим представлениям, бесконечное применение своей свободы на практике должно опустошительно действовать на человека. Понятая таким образом свобода – это кропотливый, изнурительный труд, она подобна опухоли и требует, чтобы ты был начеку двадцать четыре часа в сутки, обрекая себя на непомерное одиночество среди людей. В любом случае надо много учиться, чтобы быть свободным, и, как я подозреваю, немногие проходят через подобный фильтр – потому что не могут, потому что не умеют, потому что не хотят.

В ответ на мрачное пророчество этой анонимки я должен сказать, что раскаиваюсь далеко не во всем. Скажем так: я сожалею о многих вещах, хотя некоторые из них произошли по воле случая; другие – таких большинство – стали следствием неправильных расчетов, или моих ошибок, или ошибок в моем воспитании, или недостатков моего характера. Вывод такой: я в равных долях и оправдываю себя,