Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

– Да, разобрала, – произнесла она трепещущим голосом.

– Что же?

– Говорится, что назначено собираться в Липецке3 и когда… Больше ничего, – прибавила она с каким-то изнеможением.

– Ничего больше и не нужно, – одобрительно закивал он, – в Липецке – хорошо, место центральное… Можете вы мне сделать удовольствие, дитя мое?

Она, не отвечая, подняла только опять на него свои печальные глаза.

– Надо тем же шифром передать это сведение в записке… к одной личности и прибавить к этому следующие слова: «Можете ли бежать сами, или нужна помощь, известите».

Девушка (читатель, не сомневаемся, узнал в ней ту Лидию Петровну Курсакову, с которой он имел уже случай встретиться у Харитония в Огородниках, в доме Лизаветы Ивановны Сретенской) все так же молча взяла крошечный листик почтовой бумаги из стоявшего на столе картона и принялась писать, вскидывая от времени до времени глаза на печатный столбец, заключавший в себе, надо было полагать, ключ к тем непонятным для обыкновенного смертного строкам, которые выписывала она на этом листке.

– Спасибо, – сказал Мурзин, принимая его из протянувшейся к нему руки, когда она кончила, и нежно тут же пожимая эту руку. – Что, устали? – спросил он, внимательно глядя ей в лицо.

– Нет, – слабо выговорила она, высвобождая пальцы свои из-под его губ и проводя ими медленным движением по лбу.

Он наклонился к ней с улыбкой, плохо скрывавшею досадливое выражение, сказывавшееся в его надвинувшихся бровях:

– Упреки совести опять!

Она не отвечала.

– Я, видно, бессилен успокоить ваши внутренние возмущения… И против чего, подумайте! Против того святого дела, которому вы служите! – тоном упрека промолвил он.

– «Святого!» – повторила она глухо, каким-то надтреснутым звуком.

Лицо его потемнело:

– Вы его можете всегда оставить, вы знаете, вы ничем не связаны, – холодно уронил он.

Она быстро, страстно вскинула на него глаза:

– И тогда что же… кончено? – зазвенел, обрываясь, ее голос.

Он пожал плечами.

– Раз порвано будет то существенное, что связывало нас, остальное исчезает само собою.

Она закрыла себе лицо руками и припала ими к столу. Плечи ее, спина вздрагивали от прорывавшихся у нее из груди рыданий.

Мурзин глядел на нее, опустив голову и нервно покусывая губу. Но ни единого слова не почел нужным выговорить в успокоение бедного создания.

Так прошло несколько мгновений.

– Виноват, Лидия Петровна, – сказал он наконец, отыскивая глазами картон на столе и вынимая оттуда обложку, в которую вложил взятый у нее листик бумаги, – у меня там в кабинете посетитель ждет эту записку; я пойду…

Она быстро откинулась от стола и повела кругом себя растерянным взглядом:

– Который час? – вскрикнула она как спросонков.

Мурзин вынул часы из кармана.

– Половина двенадцатого.

– Ах, Боже мой, – она вскочила с места, – дома что подумают! Я отпросилась к одной знакомой… У нее я никогда так поздно не сижу. Папаша встревожится, пошлет за мною, a меня там не будет…

Мурзин видимо встревожился в свою очередь:

– Зачем вы мне ранее не сказали? Я бы не задержал вас этим писаньем…

Он поспешно подал девушке лежавшие на стуле шляпку ее и мантилью, которую накинул ей на плечи.

– Ну, до свидания, дитя мое, успокойтесь и спите хорошо, – как можно ласковее старался он выговорить и, наклонившись к ней, поцеловал ее отечески в лоб.

Она без слов припала этим лбом к его плечу и залилась новыми слезами.

Он давно привык властвовать над собою, но на лице его помимо воли сказалось, что он охотно вышвырнул бы ее в эту минуту за окно… Он осторожно отстранил ее от себя и, прошептав ей на ухо: «Однако вам в самом деле пора, милая», быстро прошел в коридор, соединявший жилые комнаты с кухней и черным ходом.

– Афимья! – кликнул он прислуживавшую ему пожилую женщину. – Доведи барышню до первого извозчика.

Лидия Петровна вышла за ним.

– Прощайте, – каким-то внезапно сухим, обрывистым голосом произнесла она, проходя мимо него и протягивая ему руку.

Он хотел поцеловать ее, но она вырвала у него свои холодные, как лед, пальцы и исчезла вслед за Афимьей.

«Чистое мученье!» – сказал он про себя, поглядев ей вслед, и быстрыми шагами повернул обратно в кабинет, где Троженков, в ожидании его, наслаждался «бойкою выходкой» «Глашатая Европы» против «московских генералов от обскурантизма».

– Вот-с вам, – сказал он ему, передавая обложку, – постарайтесь, чтобы завтра же он ее получил. Времени терять нечего; пожалуй, они его увезут в Петербург, прежде чем успеешь что-нибудь сделать.

– Так и передать, незаклеенною? – спросил тот.

Мурзин вспыхнул даже:

– Послушайте, вы или притворяетесь, или совершеннейший агнец чистоты и невинности. Не в обложке, кажется, дело, a в том, чтобы записка дошла, a мне не известно, каким путем сочтете вы удобным доставить ее. Может быть, просто из руки в руку чрез сторожа, a то потребуется в хлеб запечь или в сапог зашить… Мало ли как это делается! Для удобства видите, на какой мелкого формата бумаге написано, – он вынул ее из коверта и показал, – a что в ней написано, поймет только тот, к кому она адресована.

– Так, так, – подтвердил сконфуженно Степан Акимович, кивая и укладывая бережно ее в свой бумажник.

– И вот-с, на всякий случай, еще, – нежданно для него примолвил Мурзин, выдвигая один из ящиков своего письменного стола и доставая оттуда какой-то завернутый в бумагу небольшой, узкий, по-видимому, металлический предмет, – это вы доставите ему и вместе с запиской… Ну-с, a теперь извините, – сказал он бесцеремонно, – я думаю еще в клуб, поймать там Tapaxa. До свидания, – он протянул ему руку, – вы уж, пожалуйста, завтра с первым же поездом уезжайте: передать надо непременно завтра, a там увидим!

Степан Акимович уложил переданное ему в карман, вздохнул и раскланялся.

XI

Настасья Дмитриевна Ларина, которую Троекуровы удерживали со дня на день во Всесвятском, вошла однажды рано утром к Александре Павловне с записочкой, полученною ею только что с нарочным, посланным к ней Провом Ефремовичем Сусальцевым из Сицкого.

– Beau-frère меня спрашивает, не обеспокоит ли он вас сегодня своим посещением… Он хочет привезти вам Тоню, сестру, – промолвила она с легкою запинкой.

– Ах, милая, разумеется, – поспешила ответить Александра Павловна, заметив это, – я… мы будем очень рады увидать и его, и ее.

– Так я ему так и напишу.

– Конечно, конечно… Надо будет предварить Бориса, чтоб он куда-нибудь не уехал.

Выходя из покоя Александры Павловны, Настасья Дмитриевна наткнулась в гостиной на Бориса Васильевича, входившего туда из сада, где он с некоторого времени принял привычку пить после завтрака чай под тенью одной старой, очень любимой