Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

Она повела усталым взглядом на мужа: довольно, мол, сидели.

Он послушно поднялся с места. Поднялся за ним и хозяин.

Александра Павловна подумала: «Следовало бы, кажется, из учтивости удержать, просить остаться», но вслед за тем рассудила, что «так, должно быть, теперь принято и в деревне приезжать с визитом на четверть часа», – и не удерживала.

Стали прощаться.

– Родители ваши, – обратилась еще раз к Маше на том же французском языке Антонина Дмитриевна, – обещали приехать к нам обедать на будущей неделе. Надеюсь, что и вы сделаете нам это удовольствие?

Маша ответила новым церемонным реверансом:

– Pardon, madame, но меня еще никуда не возят в свет.

– Какой же «свет» обедать запросто у соседей?.. Впрочем, я понимаю, – добавила она тут же с едва уловимым, тонким, как острие иголки, намерением укола, – вам и дома хорошо.

Глаза Маши блеснули каким-то торжеством, вскинувшись мгновенно на красавицу барыню:

– Очень хорошо, да… очень! – повторила она, напирая. Мать испуганно уставилась на нее опять.

«Elle se moque de moi, la péronnelle16!» – пронеслось в голове Антонины Дмитриевны. Но она только усмехнулась и равнодушно отвела глаза. «Что, мол, с дурочкой дольше говорить, думает она про нее», – объяснила себе Александра Павловна.

Хозяева пошли провожать гостей до передней. Сусальцев заторопился принести жене ее модный, шелковый, с большими перламутровыми пуговицами и бантами «cache-poussière»17.

Она, совершенно автоматично давая себя ему укутывать и застегивать, лениво повернула голову в сторону молодого человека, машинально двинувшегося вслед за прочими.

– A вы, Григорий Павлович, – уронила она с губ, – могу ли я надеяться тоже видеть вас у себя?

Он подошел, кланяясь и не зная, что ответить…

– Приезжайте, a то я могу подумать, что вы меня боитесь, – засмеялась она самым незлобивым, казалось, смехом, но тайный, вызывающий смысл которого резнул как ножом по сердцу Маши.

– Вы поедете? – точно выстрелила она тут же, между тем как красивая барыня, уже отвернувшись от того, с кем говорила, и, подав в последний раз руку Александре Павловне, выходила вслед за мужем на крыльцо, к которому подъезжал ее блестящий дорожный экипаж.

Гриша не успел ответить.

– A почему же бы не поехал он? – раздался за ним строгий голос возвращавшегося из передней Бориса Васильевича. – Или в самом деле ты думаешь, что для него опасен один уж вид этой обольстительной особы? Но ведь это был бы тогда окончательный ему приговор!

И он прошел мимо в свой кабинет.

Молодой человек засмеялся не совсем искренно.

– Ну, что вы скажете, Марья Борисовна?

Она подумала, подняла на него глаза (она ему ужасно напоминала отца своего в эту минуту).

– Папа прав, как всегда… Увидим!..

XII

…Tous ces baladins qui dansent sur la phrase1.

Barbier.

Новый губернатор, приехавший в знакомый нам уездный город для ревизии, только что вернулся со смотра пожарных лошадей и инструментов в дом городского головы, где была приготовлена ему квартира. Он отпустил любезным поклоном на крыльце сопровождавших его уездных чинов и быстрыми шагами вбежал в комнату, служившую ему кабинетом и спальней. Скинув широкополую шляпу с орлиным пером, привезенную им из Тироля, в котором вояжировал месяц тому назад, он кинул ее на стол, отирая тончайшим батистовым платком несколько запотевший лоб (день был жаркий), и опрокинулся в кресло с блаженным видом человека, только что отделавшегося от скучного и, в его понятиях, ни на что, в сущности, не нужного занятия. Это был прыткий и юркий, среднего роста, худой и темно-русый человек лет 36–37, одетый в безупречный парижского фасона черный, бархатный veston2, светло-синие панталоны и прюнелевые escarpins (ботинки), тесно охватывавшие довольно маленькую ногу, которою он очень щеголял… Аполлон Савельевич Савинов был сановник последней формации, считал форму вещью совершенно несовременною и готов был бы, пожалуй, скорее отказаться от своей должности, чем решиться воздеть на свою «интеллигентную» и раздушенную голову ту безобразную фуражку с красным околышем и кокардой, в которую облекаются «по старой рутине» в пору своих официальных разъездов по губернии иные «допотопные», как выражался он презрительно, из его коллег. Он в этом «veston», «escarpins» и тирольской шляпе ездил по дорогам, городам и селам вверенной просвещенному управлению его части России, в них же ревизовал подведомые ему учреждения, поощрял или «давал нагоняи» подначальным ему лицам.

Молоденький, с год тому назад выпущенный из петербургского лицея, почти так же безукоризненно элегантный, как и его патрон, чиновник особых поручений усталою походкою вошел за ним в комнату и словно выронил из рук на стол довольно объемистый портфель с бумагами, вынесенный им из экипажа, в котором они разъезжали все утро по всяким «присутствиям».

– Quelle corvée, mon cher, hein3! – взглянул на него с улыбкой губернатор, потягиваясь и зевая во всю глотку. Говорил он как-то особенно мягко и сочно, точно карамельку сосал в это время.

– 4-Sale métier, va! – ответил ему на это в тон чиновник, старательно подражая голосу и ухваткам опереточного буффа Ру, которого с особенною любовью изучал в последний год пребывания своего в лицее, и, скорчив брезгливую гримасу, взглянув на свои руки, посеревшие на оконечностях пальцев от пыли, покрывавшей портфель, – je vais fourrer mes doigts dans votre cuvette, mon général-4, – продолжал он все тем же комическим тоном, направляясь к столику, на котором расставлен был выложенный из дорожного несессера серебряный умывальный прибор изящного его начальника.

– Faites, mon cher, faites5! – засмеялся опять тот, вытягивая ноги и туловище уже в совершенно горизонтальное положение.

У дверей послышались шаги.

– Кто та-ам? – певуче протянул губернский сановник, не переменяя положения и устремив в потолок свои небольшие, но чрезвычайно живые, блестящие, как у мышонка зоркие и постоянно с каким-то беспокойством бегавшие кругом глаза.

Показался урядник, исправлявший на время ревизионной поездки его превосходительства должность рассыльного.

– Товарищ прокурора, Тарах-Таращанский, – доложил он, – желают видеть ваше…

– Тарах, а! Проси… 6-Une forte tête, mon cher, – обратился он к чиновнику, – et à convictions très avancées-6.

– Вашему превосходительству… – протянул, входя в комнату, товарищ прокурора с тем особым оттенком аллюра и произнесения слов, который значится на простонародном языке под выражением «неглиже с отвагой». Он был в виц-мундире и белом галстуке; тяжелое золотое pince-nez надменно сверкало над мясистою пуговочкой, служившей ему вместо носа.

– Привет вам, солнце юстиции! – фамильярно-веселым тоном ответил на это губернатор, приподымая туловище с кресла, и, обратив его разом из горизонтального в вертикальное положение, протянул гостю своему руку. – Никак не ожидал, очень рад! Какими судьбами?

Он