Тайны сердца. Загадка имени - Амели Нотомб

Может, она с ума сошла, когда услышала сарказм в намеке матери на возраст Оливии – тот же, что и у нее самой? Кстати, как можно их сравнивать? Мари была в возрасте побежденных, Оливия – победителей. И наконец, открытие по поводу имени, которым ее едва не нарекли, вызывало у нее дурноту.

В середине ночи ей захотелось поговорить об этом с Оливией. Час спустя она решила не делать ничего подобного: ее отношения с этой исключительной женщиной не имели ничего общего с доверительной дружбой, и вовсе не от недостатка доверия, просто ей было бы стыдно признаться в своей слабости. Кто из писателей сказал, что любая жизнь сводится к жалкой кучке секретов? И речи не могло быть о том, чтобы разделить эту свою кучку с Оливией. Она хотела подняться до ее уровня, а не предлагать подруге погрузиться в болото своего прошлого.

В конечном счете она бы предпочла, чтобы этого разговора с матерью вообще не было. Home is where it hurts[4]: по той боли, которая ее терзала, она поняла, что снова ощутила связь с домом своего детства.

В шесть утра ее дежурство закончилось. Занятия начинались в восемь, времени поспать не оставалось. Она отсидела на лекциях, как зомби, потом присоединилась к Оливии за обедом.

– Лицо, как у вылезшего из могилы покойника, – заметила та.

– Я этой ночью дежурила.

– Обычно вы наутро так не выглядите.

Диана чувствовала, что сейчас сорвется. Чтобы избежать этого, она заговорила на совершенно другую тему:

– Оливия, я тут решила: вы должны получить звание.

– Что за муха вас укусила?

– Я уже давно об этом думаю.

– У вас поэтому такой трупный вид?

– Вы всегда шутите на эту тему. А на самом деле вы смеетесь, чтобы не заплакать. Какая несправедливость, что у вас нет звания профессора!

– Мне все равно.

– Если бы вам действительно было безразлично, вы бы столько об этом не говорили.

– Я говорю, только чтобы посмеяться над теми, у кого это звание есть.

– Именно. Вы достойны быть профессором.

– Остановитесь, вы просто не знаете, во что ввязываетесь. Чтобы выставить свою кандидатуру, нужно опубликовать дюжину статей. А я не способна опубликовать ни одной.

– Но ведь нельзя сказать, что вам не хватает тем или таланта, чтобы их развить.

– Журналы, публикации в которых идут в зачет, все американские. Следует отправить статью на английском и в электронном виде. Для меня и то и другое непреодолимые препятствия.

– Я всегда была сильна и в информатике, и в английском. Напишем эти статьи вместе.

Оливия прекратила есть, застыв с поднятой вилкой.

– Вы не отдаете себе отчета. Даже если бы у вас не было своих обязанностей как интерна в кардиологии, это сумасшедшая работа. Вы не сможете совмещать.

– Еще как смогу.

– Зачем вам это?

– Потому что мне просто плохо становится, когда я подумаю, что у вас нет звания. Ни один из наших профессоров не достоин его в такой степени, как вы. Это самозванцы.

– Если я предложу свою кандидатуру, именно эти самозванцы и будут меня судить.

– Но это может сработать?

– Я никогда над ними публично не насмехалась. Щадила их чувствительность.

– Тогда решено.

– Диана, это потребует минимум два года ожесточенной работы.

– Еще одна причина не терять времени. Начнем немедленно.

– Это означает, что на протяжении двух лет у вас не будет времени ни на кого, кроме меня.

– Мы прекрасно ладим. Доедайте свой салат, Оливия, у нас полно дел.

Диана чувствовала себя спасенной. У нее будет о чем думать, кроме матери. А перспектива плотной совместной работы с этой замечательной женщиной наполняла ее энтузиазмом.

В 1997 году почти ни у кого еще не было персонального компьютера. Но в кабинете Оливии Обюссон в университете большой компьютер стоял.

– Я не умею им пользоваться, – призналась Оливия.

Диана поставила стулья перед монитором. Следующие два года подруги проводили все свое свободное время за компьютером. Часто они оставались там до двух-трех часов ночи. По воскресеньям они брали с собой бутерброды.

– А кто занимается вашей дочерью? – спросила Диана.

– Станислас прекрасный отец. Он отводит малышку в школу, возвращается домой поработать и никогда не опаздывает забрать ее. А вы, по вас кто-то скучает?

– Нет, – ответила молодая женщина, оценив деликатность вопроса.

Она лгала. Несколькими днями раньше Элизабет учинила ей форменный допрос:

– Ты питаешь какие-нибудь сексуальные чувства к Обюссон?

Диана бросила на лучшую подругу тот взгляд, которым Цезарь одарил Брута, прежде чем произнести свои последние исторические слова.

– Знаешь, меня бы это совсем не шокировало, – продолжила Элизабет.

– Меня тоже. Но чего нет, того нет.

– А жаль. По мне, так лучше было бы.

– Новое дело!

– Если бы ты хотела эту женщину, я бы лучше понимала твое поведение. А так я совершенно теряюсь.

– Для меня и правда увлекательно писать с ней статьи.