Провинция - Владислав Владимирович Кузнецов

не смотря на то, что одевалась, как старая бабушка, хотя у неё не было ни мужа, ни детей, ни внуков. Она не была элегантной ни в одежде, ни в своём поведении. Единственное, у неё сохранилось хорошая фигура, относительно своего возраста, и довольно молодо выглядящее лицо. А ещё: у меня не было выбора. Я любовался ею, реже любовался Лилей, потому что реже её видел. Моя душа волновалась, когда я видел, как Гульшат откровенно вела со мной беседы, как с подружкой своего возраста. За те несколько минут, что я проводил у неё в кабинете каждый день, я старался найти повод прикоснуться к её рукам или даже обнять. Я хотел за ней приударить, но не знал, с какой стороны к ней подойти. Шансов у меня практически не было, потому что я вообще не видел в ней хоть какую-то заинтересованность ко мне.

Приударять за Лилей было совсем бестолково. Она замужняя. И я не раз видел, как за ней, в конце рабочего дня, приезжала недешёвая иномарка. Такая женщина просто не могла быть одинокой, и, конечно же, её муж ездил на дорогой тачке. Красивая женщина полюбила состоятельного мужчину, а ведь могла бы и фермера, а могла бы и ищущего себя в этой жизни молодого человека. Тут уж как повезёт. Тут уж чистая лотерея.

Спускаясь от Гульшат, я заметил движение в небольшом помещении с панорамным остеклением, на котором ещё была изодрана надпись: «администрация гостиницы». Рабочие неспешным темпом выносили оттуда шкафы, столы и стулья. Ими командовал Раим, но больше сам работал наравне с остальными. Я не стал никого отвлекать, и зашёл к себе.

Через пару минут в кабинет вошла Гузель с вымытой кружкой. Она присела напротив и заговорила:

— Завтра мой последний рабочий день, после чего я ухожу в отпуск. Будешь работать один, но по всем вопросам можешь звонить мне. После каждого дня, я также буду ждать отчёт о проделанной работе.

— А чего там Раим копошиться, не знаешь?

— Ты слышал, что я сказала?

— Слышал. Получается, мы и в этом месяце не посчитаем нашу зарплату?

— Когда я вернусь, посчитаем сразу за два месяца.

Пожалуй, так даже лучше. Проживу как-нибудь без денег, зато буду работать один. Но хорошие новости на этом не закончились. На следующий день стало известно, что Игнатьев на неделю уезжает в Германию на лечение, и все, в связи с этим, тоже всю неделю будут отдыхать. У Гузель глаза на лоб полезли, когда она узнала об этом. Она сильно удивилась, и даже отказывалась мне верить, а потом расстроилась. Мне было так хорошо. После работы, я купил себе пенное на разлив и забалдел.

19

Но даже дома я порой не мог найти себе спокойный угол. Дело было в моём отце. Меня раздражало постоянное присутствие его в доме. Конечно, это была его квартира, но именно он виновен в том, что мне приходилось жить с ним под одной крышей. Он никуда не ходил, у него не было забот, чтобы отлучаться дальше ближайшего супермаркета. Даже дома у него был один и тот же маршрут. Я изучил этот маршрут быстро и старался вовсе не попадаться ему на глаза, чтобы лишний раз не контактировать с ним. Я не выходил из своей комнаты, пока не выяснял, где он находится. Если он заходил на кухню, я выходил оттуда. Если мне нужно было на кухню, а он находился уже там, то я ожидал где-нибудь, пока он не уйдёт. И так каждый день. Вернее, каждое утро и вечер. Нет, мы говорили с ним, когда мне не удавалось проскочить мимо незамеченным, мне приходилось отвечать на его однотипные вопросы. Он спрашивал меня, как дела на работе и чего-нибудь ещё, а я отвечал один словом: «нормально», и уходил в свою комнату до того, как он успеет задать следующий вопрос.

Мама, к слову, не одобряло такое моё поведение к отцу, она считала, что я был слишком суров к нему.

— Нельзя так себя вести, — говорила она мне, — он же всё-таки твой отец.

— Мне противно с ним разговаривать, противно даже смотреть на него.

— Его уже не изменить. Мы с ним ругаемся, а ты постарайся не воспринимать это на свой счёт.

— Как я могу?

— Отец, кстати, заметил твоё отношение.

— Плевать.

— Он мне недавно сказал: «Вадим меня уж не любит. Не хочет даже со мной разговаривать». А я ему сказала, что ты сам по себе такой молчун.

— Я не знал, что вы с ним беседуете.

— Что, нам теперь вообще не разговаривать? Раз уж живём вместе.

— Я не смогу. Я его уже никогда не прощу за всё, что он делал.

— Вадим, так нельзя. Ради меня. Хотя бы отвечай ему, когда он с тобой говорит. Я поговорю с ним, чтобы он дал тебе свою машину.

— Нет. Не нужна мне эта рухлядь. Меня клиенты возят на объект, и привозят обратно. Тем более, я не хочу быть ему должным.

— Он на ней всё равно уже не ездит.

— Потому что она с места не сдвинется.

— Совсем негодная что ли?

— Наверняка. Сколько лет он её уже не заводил?

Я ещё в школе учился, когда отец поставил машину у дома в последний раз. У неё что-то сломалось, он всё планировал заняться её ремонтом, но руки у него так и не дошли, как и до многого другого. Так она и стоит с тех пор, с каждым годом врастая в землю. Этой машине не больше пятнадцати лет, но она была вся убитая небрежным вождением и работой в такси.

Мама всё-таки поговорила с отцом, и следующим утром, как только он нашёл ключи, мы стали оживлять старичка. Вернее, это отец колдовал над ним, а я стоял рядом руки в брюки и лениво смотрел, как ничего не получается. Я знал, что в итоге ничего не получится, поэтому и абстрагировался. Отец сначала повозился с аккумулятором, потом с двигателем, а потом забрался в салон, чтобы завести машину. Она даже не пискнула, не издала ни единого