Вместо матери - Сергей Сергеевич Заяицкий

— Ну а когда проснулись, не догадались?

— А пускай догадываются… Как же это они донесут-то. С обыском, мол, пришли, а сами чай гонять. Ну, меня они, конечно, крыли… Ну, дал им по мере картошки… В общем благополучно…

Варвара Петровна тихонько подошла к Кате и стала расстегивать ей ворот.

Огурцов потер себе руки.

— Эх, кабы денег не было. Что бы за жизнь была.

— Нда… Ерунда…

И князь снова полез за портсигаром.

Но Огурцов теперь был увлечен чем-то, видимо, более интересным.

Он внимательно следил за тем, что делает Варвара Петровна.

XI. НОВАЯ БЕДА

УТРОМ Катя проснулась с очень тяжелой головой.

На столе опять кипел самовар, Огурцовы пили чай, а Варвара Петровна с довольной улыбкой шила какой-то широкий пояс из холста.

— Проснулась? — спросила она у Кати приветливо, — вот я тебе пояс сшила, с ним теплее будет.

Все почему-то засмеялись.

Варвара Петровна надела Кате пояс под кофточку и зашила его на ней.

— А теперь пей чай, да пора итти, а то к двенадцатичасовому опоздаем…

— Теперь расписание спуталось.

— Ну все-таки…

Пояс, который Варвара Петровна надела на Катю, был довольно жесткий, и Катя сразу догадалась, что в нем деньги. Это подтверждало и крайне довольное лицо Варвары Петровны: Катя почувствовала себя чем-то в роде воровки, и при виде милиционера на станции ей стало не по себе. Но она ничего не сказала тетушке, тем более, что никто не обратил на них никакого внимания, и они благополучно втиснулись в грязный вагон с выбитыми стеклами. Сесть пришлось прямо на пол между валенками и сапогами пассажиров. Поезд еле сдвинулся с места. В вагоне трудно было дышать от вони. Какой-то старик курил злейшую махорку, поминутно сплевывая, все рассуждали о голоде и о холоде и ругались последними словами.

— Прежде бывало соль-то копейка фунт…

— Прежде… А помещики? Это ничего?

— Пуговицы и то нигде не купишь! Эх, жизнь…

На верхней полке в это время кто-то заворочался.

— Эй, сволочь, осторожнее… Вши с тебя сыпятся…

Катя вздрогнула от отвращения. Несколько вшей в самом деле упали на нее.

— Девонька, ты их к ногтю, — сказала какая-то женщина и, видя, что Катя не решается, сама стала ловить на ней вшей, с необыкновенной ловкостью давя их под ногтем.

— Вот от чего тиф-то по России гуляет, — пробормотал какой-то гражданин в очках.

— Тиф не от вшей.

— А от чего же?..

— Вообще сам по себе. Болезнь.

— Да болезни-то от чего… От бактерий. А носителями тифозных бактерий и является вошь.

— А почему же раньше и вши были и клопы, а тифу этого самого и не слыхали?

— Тиф всегда был, но теперь он принял массовые размеры…

— Голубчик, это мы все очень хорошо понимаем. Только невозможно это, чтоб от такого насекомого существа человек, скажем, помирал.

— Да знаете ли вы, что бактерия так мала, что ее простым глазом не увидишь. Только под микроскопом.

— Ну, а это один обман. Это пустяки… Коль чего не видно, так нечего и смотреть…

— С вами говорить… Вот девочка теперь заболеть может тифом, все из-за вашей грязи.

— А вы не каркайте…

— Я не каркаю, а говорю. А если б не ваша грязь…

— Да это не с меня вши, а сверху.

— Я не про вас, а про народ вообще.

— С чистоты не воскреснешь, с погани не треснешь.

— Вот именно, треснешь.

— Мы покеда живы.

— А ну вас…

На каждой станции поезд стоял по полчаса, ибо паровоз заглохал, как перестоявший самовар.

До Москвы добрались только к вечеру.

Петя уже спал, когда Катя вошла в комнату.

Зина сидела рядом и дремала возле только что погасшей печки. За стеной по обыкновению звучала гитара.

— Ну, как он без меня?

— Ничего, очень хорошо. Такой умный мальчик. Я ему разные истории рассказывала.

Когда Зина ушла, Варвара Петровна сняла с Кати пояс и приказала ей ложиться спать.

Катя покорно легла к стенке и долго слышала, как Варвара Петровна шуршала бумажками.

Московская жизнь Кати шла довольно спокойно, без особенных тревог и волнений. Пока тетушка ходила по своим делам, Катя варила обед, беседуя с Зиной. На улицу она почти не выходила. Зина водила Петю как-то вечером смотреть трамвай, и тот вернулся в полном восхищении. Он спросил Катю.

— Почему у трамваев глаза ночью красные, а у кошек зеленые?

Варвара Петровна стала относиться к Кате гораздо лучше, очевидно, оценив ее хозяйственные способности. Катя была рада, что Петя по крайне мере сыт и живет в тепле. Однако она чувствовала себя все время словно на вокзале: вот-вот раздастся звонок и нужно будет снова куда-то ехать. Ведь не навсегда же она поселилась здесь с Петей, ведь должна же как-нибудь измениться ее жизнь. В особенности за последнее время Катю стало томить какое-то беспокойство. Есть ей совсем не хотелось, иногда вдруг начинало знобить, хотя печка топилась во-всю. Вдобавок явился Рвач, опять пошептался с Варварой Петровной, а когда он ушел, та объявила, что завтра снова придется ехать в Каширу. Перед сном Варвара Петровна велела Кате снять ладонку.

— Я тебе новую ленточку пришью, боюсь, как бы эта не оборвалась.

Катя в эту ночь видела какие-то странные, тяжелые сны. Она часто просыпалась, и ей было душно и трудно дышать.

Утром тетка вернула ей ладонку и опять повторила, какое она имеет чудесное свойство и как опасно ее потерять.

У Кати болели руки и ноги, и вся она была словно в каком-то оцепенении. Она равнодушно простилась с Петей и, зевая, пошла за Варварой Петровной.

Была оттепель.

Прохожие скользили и ругались.

Около какого-то дома жильцы, исполняя трудовую повинность, с ленивою яростью чистили тротуар.

Вдруг Варвара Петровна поскользнулась и упала.

Какой-то парень, проходивший мимо, громко захохотал.

— Еще девять раз осталося.

Варвара Петровна с помощью Кати с трудом поднялась, но когда попыталась шагнуть, вскрикнула и побледнела.

— Ой, не могу, — сказала она, — ногу, должно быть, вывихнула.

Опираясь на Катю, она еще попыталась сделать шаг и опять застонала.

— Вот горе-то, — пробормотала она, — неужто домой возвращаться. Нельзя. Надо ехать.

Но как ни кусала она себе губы, чтоб не кричать, сделав несколько шагов, замахала руками.

— Ой… ой… не могу… Как огнем жжет…

Варвара Петровна чуть не плакала.

— Как же быть-то теперь. Как же быть-то…

Целый час они возвращались домой.

Придя, Варвара Петровна тотчас сняла валенок и увидала, что нога ее в щиколотке раздулась. Дотронуться было очень больно. Наступить она уже совершенно не могла.

Но