Я люблю тебя лучше всех - Эмилия Галаган

блеклая ехидная Олька и боевитая Рушанка, местная девчачья заводила, – стали смеяться над Наташкой, изводить ее: она ведь дружила с Евсеевой, над которой все смеялись. Сестра хотела служить двум господам, ходить в церковь и тусоваться с подружками. Рушанка и Олька обсуждали мальчиков, матерились, красились и вообще были прикольными. Наташка стала для них теперь предательницей, сучкой баптисткой и так далее, в том же духе. Они даже спрашивали ее, правда ли у них после службы все прихожанки пастору отсасывают, а то им кто-то что-то такое говорил.

– Ты реши, кто тебе настоящий друг – Евсеева или они, – сказала я. – Выбери, а все остальные… вообще не важны. Пусть хоть обосрутся. Пусть идут… подальше. А я могу вообще сказать этим твоим девкам, что они…

– Не на-адо… они хо-хо-рошие…

– Вот у меня есть Катька…

– У т-т-т-ебя н-нет меня! – вдруг взревела сестра. – Н-нет меня! А у меня ни-ко-го… ни-ко-го-о-о-о… Мамы – нет, папы – нет и тебя н-нет…

– Наташ, ну ты что? Ты что?

– Нико-го-о!

Я обняла ее за плечи, тормошила ее, но она все рыдала и рыдала.

Тогда я подумала, что, может, она просто хочет влюбиться. Ну, чтоб у нее был парень. Я смотрела на ее – лопоухую, с дурацким прямым пробором и круглыми глазами – и думала: какая она несчастная и некрасивая, моя сестра.

Она то ходила на собрания, то нет, курить то начинала, то бросала – столько раз, что я сбилась со счета. Но больше не палилась. Мама кричала на нее уже по другим поводам. И на меня тоже. Я думаю, мама просто так сжигала боль. Я думаю, она нас все-таки любила.

И еще я думаю, что однажды холодной зимней ночью кто-то наверху заплакал, но я никому никогда не расскажу об этом, потому что, конечно же, богам не пристало плакать из-за такой ерунды, как маленькая описавшаяся девочка.

Стучат

Говорить о словах – это как макароны с хлебом есть: нелепо, а все равно хочется.

Над нами жила Грустная Галя, парикмахерша. Квартиру она снимала, хозяйка приезжала раз в месяц – за деньгами и проверить, что как. А Галя – жила, работала в парикмахерской. У нас в Урицком была одна парикмахерская, в центре, где Дом культуры. Мы, правда, туда не ходили. Подстричь кого-то из соседей Галя никогда не отказывалась (и брала недорого), поэтому к ней все относились хорошо, хотя и не могли не отмечать ту самую грусть, из-за которой она получила свое прозвище. Когда перед вами появлялась эта невысокая брюнетка с темными глазами, на которые падала длинная челка, вы еще ничего не могли понять, разве только заметить печаль на ее лице, – но едва она начинала говорить, ровным, глубоким голосом, – в сердце словно впивался рыболовный крючок. Галя говорила о самых обыкновенных вещах: о подорожавшем проезде в электричке, о слоняющихся по дворам алкашах, о плохой погоде, – но вас накрывало таким удушающим трагизмом, что с каждым выдохом слезы все сильнее и сильнее ударяли в глаза… Поэтому все старались не беседовать с ней слишком долго, но даже за время короткого разговора Галя умудрялась всучить всякому приличный кусок тоски к чаю.

То ли мы не сразу это заметили, то ли это началось через какое-то время после переезда в наш дом – но Галя любила приложиться к бутылке. Пьяной ее не видели, а вот подвыпившей – частенько. Это делало ее грусть терпче – после нескольких минут разговора у вас начинало першить в горле, словно вы только что выпили слишком крепкого чая (или мировой скорби). Впрочем, нельзя сказать, что люди ее сторонились. В конце концов тоска – каждому сестра, а в нашем доме никто не без греха: Илька Наппельбаум пил не просыхая, многочисленное семейство Май постоянно ругалось, бабка Гордеева совала нос в чужие дела, а сам Гордей задирал всех и каждого, особенно девочек.

В восьмом классе, после папиной смерти, я в порыве подросткового бунта ножницами отрезала (скорее, откромсала) свою косу. Результат оказался плачевен, и мама, чтобы исправить положение, пригласила Галину, которая согласилась «подровнять» эту кустарную «стрижку».

Не помню откуда – возможно, от вездесущей Гордеевой бабки – мы тогда узнали, что Галя несколько месяцев назад послала в газету, в рубрику «Знакомства», письмо. Не одна Галя, а целая компашка подружек-бобылок из поселка отправили свои послания: «Ищу мужчину с в/о, ч/ю, без в/п, из м.л.с. прошу не беспокоить». И вот недавно письма Галкиных товарок опубликовали – а ее нет. Галина налегла на спиртное, заливая горе. По крайней мере так говорили.

Стричь меня Галя пришла, будучи под хмельком.

Запах винища то отступал, то ударял в нос, щелкали ножницы, противно щекотали шею обрезки волос, я то и дело вздыхала, с опасением думая о том, что получится в итоге…

И вдруг Галя запела:

– У церкви стояла каре-е-ета… Там пышная свадьба была-а-а…

Уже со второй строки мое сердце словно сапогом к земле придавили. Я задержала дыхание.

– Все гости нарядно оде-е-ты… Неве-е-еста всех краше была-а-а…

Надо было выдохнуть как-то аккуратно, чтобы не взвыть.

Но чем дальше она пела про эту чертову невесту, тем яростнее рвались на волю водопады слез.

Я не выдержала. Когда расплачивалась с ней – ничего не видела: ревела.

А она просто взяла деньги, сказала «спасибо» и ушла. Я слышала, как хлопнула дверь подъезда. Наверное, пошла Галка в винно-водочный, куда ж еще?

Я утирала слезы, а мама, внимательно оглядев мою голову, заявила:

– Ну, поздравляю тебя… А какая была коса!.. Дать бы подзатыльник, да жалко Галкину работу портить… волосок к волоску… вот тебе и пьянчужка…

Галина съехала с квартиры вскоре после этого. Говорили, что ей предложили работу в Заводске (там салоны красоты открывались один за другим, пришла мода), – и в это верили: стригла-то она хорошо.

С ее отъездом ничего особенно не изменилось: так же пил Илька Наппельбаум, ругались Маи, а бабка Гордеева знала все про всех, кроме своего внука-хулигана.

А потом вдруг Гале начали приходить письма. Я заметила их сквозь дырочки в почтовом ящике. Однажды, спускаясь по лестнице, я увидела почтальоншу – она бросила в Галин ящик сразу два письма.

– Эй!

Почтальонша – полная усатая дама, недоуменно посмотрела на меня.

– Там никто не живет, – сказала я.

Почтальонша только пожала плечами.

Письма смотрели на меня из почтового ящика, словно заключенные из тюрьмы. Я видела круги белой бумаги и обрывки слов, написанных от руки, – адрес. Я догадалась, что объявление Гали