Дворики. С гор потоки - Василий Дмитриевич Ряховский

Август покорно отошел от двери:

— Верно? Ну, так делай. Мине же лучче.

Коротков распахнул дверь на лестницу и крикнул в темный провал:

— Вы кого ищете, Августа Андреевича? Так он недавно прошел к ключнику.

Женский голос недоверчиво-злобно ответил:

— Ну не злодей? Опять по воде шлендать!

Она ушла, а следом за ней покинул комнату и Август.

«Вот тебе и быт», — подумал Коротков.

Было смешно и грустно. Потянуло в кровать.

XIV

Земля набухла дождем, была черна и встретила солнце огнистыми брызгами, веселыми отражениями луж на дороге, сытым гамом птиц и радостью человека.

Травы прилегли к земле и заглядывали верхушками в небо, словно высматривали — прошли ли тучи и стоит ли им подниматься.

Сальник прошел в совхоз лесом. Он мог бы пройти и полевой дорогой, но ему не хотелось месить грязь, да и жадность потянула его поглядеть в ранний час совхозовские клевера и… не попадется ли в лесу сподручная плаха. Удача была полная: клевера еще не косили, — значит можно еще заехать ввечеру и накосить острамочка два, а в лесу он наткнулся на две добрые березовые верхушки, оставленные здесь до утра совхозовскими пильщиками. Он хозяйственно снял полушубок, повесил его на сучок, потом впрягся в верхушки с необрубленными сучьями, стащил их в рожь и приметил межу. «Тогда заодно с клевером и захвачу, — решил он, довольно вытирая рукавом со лба пот. — Дураки бросают, а умный всему найдет место».

Дорожка в лесу густо заросла травой, Сальник вымочил штаны до репицы, ветки вымыли ему рыжую бороду ледяными пахучими брызгами. Он улыбался, гладил бороду и заглядывал в небо, разорванными клочками голубого шелка накинутое на лесные вершины. И еще мысль родилась в нем, вызвав довольство: «Встанешь рано — душа пьяна. Эка, благодать какая!»

Когда он перевалил канаву и вошел в совхоз, ему стало скучнее. Вспомнилось дело, с которым он идет, возникло опасение, что его может постигнуть неудача, и он оглянулся назад — не повернуть ли старой дорогой.

Первый, кто попался ему на глаза, был Максим Павлыч. Сальник оглядел его грязные пальцы, торчавшие в зеве разорванной сандалии, жилистую непромытую шею, общипанные, тронутые серебром седины усы и довольно поправил на животе поясок:

— Вона как измотало человека! А какой туз был, уму подумать. На каком экипаже приспособился!

Максим Павлыч поставил у конюшен водовозку и повернулся к Сальнику.

— Дружку старинному почтение!

Он глядел на Сальника блеклыми в сети грязных морщин глазами, пробовал усмехаться одним углом рта, но вместо улыбки у него получалось что-то жалкое, похожее на ухмылку просителя взаймы.

— Чего глядишь, аль не узнал?

— Как не узнать! Дивуюсь я.

— Про прежнее вспомнил? Ну, об этом толковать нечего. Пойдем, покурим.

Короткова разбудил говор. Спросонок он никак не мог определить — утро это или вечер и давно ли звучат эти голоса. В открытую дверь комната за ночь набралась сырости, одеяло было волглое, и от него по плечам бежали холодные струи. Коротков туже поджал к животу колени и, задремывая, вслушивался.

Говорил грубый незнакомый голос:

— Накрутили, наломали, а толку нисколько. А какая угодья была!

— Уж об этом и говорить нечего. Непроворотное дно было, всем хватало.

Этот дребезжащий тенорок был знакомый, но все еще неопределимый.

— Пожили мы тут, как у бога за пазухой.

— Чего и говорить! Слыхать, ты-то ноги в вине мыл.

— Ноги? В ванну шампанское наливал, и то ни во что не считалось.

— А теперь воду возишь.

— И ты повезешь. Товарищи всех к ручке подогнали. Меня кокнули, теперь и тебе недолго ждать. Не нам чета, и то…

— И меня закручивают. Диво небольшое. Натягивают помаленьку. Теперь вот холхозы. Уж очень им на совхозовские поля глядеть завистно.

— А что поля? Разве у Нечаева хуже были? Ты послушай. Недавно я встретил ваших кривинских. Они глядят и ахают — рожь какая, овсы! «Что ж, — я им, — на барские-то так не ахали, хуже, что ли, были? Это-то вас заражает, а раньше в носу ковыряли». — «Глупы были». Авось и теперь не бог знает какое университетское образование получили.

— Оно, как говорится, после пожару шалаш лучше дворца кажется… Ты как тут могдаешься-то? Поденным или на жалованье?

— Пока поденным. Деться некуда, а то я бы им тут нагадил, этим прохвостам!

Коротков нетерпеливо сдернул с себя одеяло:

— Чего они мелют, идиоты!

Под впечатлением доносившейся беседы обмытое дождем утро показалось нелепым, каким-то облизанным, и лакированные листья тополей выглядели искусственными. Все это рождало досаду, хотя в глубине Коротков знал причину досады, к которой никакого касания не имеют ни разговор под балконом, ни тем более сияющее утро.

Сквозь листву парка пробился первый солнечный луч, косым пальцем уперся в развернутые страницы книги, словно указывая самое интересное место. Коротков бессознательно подошел к столу и, вытирая лицо полотенцем, ухватил глазом: «Культура картофеля». Плюнул и захлопнул книгу, откусив краями книги кончик солнечного луча.

Сальник встретил его на выходе из дверей. Он помял поясок на животе и снял шапку. Рыжие усы разъехались в стороны, и колкий взгляд заросших глаз обежал лицо, будто ощупал.

— К твоей я милости. Разговорчик небольшой есть.

Коротков глянул на него, узнал и пошел мимо:

— Пойдем, дорогой расскажешь.

Сальник помялся:

— В одиночестве оно подходящее бы… Люди помешают.

— Ну, что такое? Садись и рассказывай.

На ступеньку крыльца Сальник сел не сразу, обмахнул себе место полою, посморкался и тогда уж опустился тихо, будто в ледяную воду. Начал он издалека:

— Был ты у нас не так давно, людей всех покоя лишил. Вот я и пришел совет с тобой поиметь.

— Чего ж там не спрашивал?

— Там-то? А там и говорить-то не хочется. Все равно собьют.

Он бубнил, перебирал пальцами бороду, и в глазах его все еще дрожала неуверенная усмешка.

— И вот нас теперь отсылают в степь. А за что, спрашивается? Холхоз? Так мы тоже, может, желаем холхоз, только мы обождем временно, как люди нам след укажут. И вот ты мне поясни: можем мы свой съединить или нам запрет будет? Такой, чтоб они нами не командовали, а чтоб по согласке. К нам все иди, разборки не будет, исполняй только дисциплину, будь ты хоть совсем без рубахи.

Коротков понимал, к чему ведет Сальник, на язык к нему просились жесткие слова, но он медлил, ковырял носком сапога вросший в землю кирпич и вслушивался в тягучую, как шум леса, речь Сальника.

— Мекаю я, что ты тоже не по своей воле это колесо крутишь. Так, мол, он мне в