Дворики. С гор потоки - Василий Дмитриевич Ряховский

Мое ли счастье улетело

И не воротится назад…

На фоне этой старушечьей печали резкий голос Садка в кругу бредущих в хвосте шествия «стариков» кажется серым и ненужным:

— Земли дележку, лучшую землю! Этта все, может быть, и по-ихнему обернется, только сколь надолго? Не получилось бы, как у Микишки Карася. Делили тогда землю. Стали тянуть жеребья. Микишка вытащил руку из шапки и изругался на чем свет стоит. Его спрашивают: что, мол, так? А он: «Опять моя досталась!» И вдоль по матушке!

Мужики, роясь в бородах, скупо улыбнулись давно известной шутке, а Горюн, забегая вперед, затряс кулачонками, нескладно закричал:

— Вот она и так-то! Своя. Загадают — и опять делить! Холхозы!

Садок вяло отстранил его локтем и опять завел скрипучую волынку.

Матюха потихоньку отошел от толпы и направился задней улицей к стойлу. На въезде в переулок он столкнулся с Федотом. Тот без шапки, со свисающими с голеней пропыленными онучами, шел за громыхавшим плужком и в широкой горсти нес что-то, по-видимому, очень хрупкое, ибо на каждом шагу задерживался и дышал в горсть. После праздничной улицы, ошалелого рыка гармошки пропыленный вид Федота был необычен для глаза.

Матюха остановился и снял картуз. Федот заметил его и отпрукнул лошадь.

— Гляди, какую штуковину поймал!

Матюха заглянул в растопыренные пальцы Федота и увидал перепелку.

— На кой она тебе?

Федот как будто готов был к такому вопросу и, еще шире улыбаясь, поспешно ответил:

— Ребятишкам забаву. Иду, понимаешь, овсами, гляжу, сидит. Я шарк, накрыл ее подолом и — точка. И, брат, такая затейная!

Оживление Федота передалось Матюхе, он заглянул еще раз на находку, потрогал пальцами сизый носик и умильно хмыкнул углом рта.

— Ты что ж, и праздников не признаешь?

— А нам праздник, когда живот полон. Садись, покурим, — Федот сорвал с Матюхи картуз, посадил под него перепелку и блаженно присел под акацией. — Уж и умучился! Со вчерашнего вечера мотал. Проходил хорошее время, теперь подгоняй. А пахота — прямо каторга. Земля сырая, на лемеха липнет, не протащишь никак на моем аргамаке-то. Ишь стоит, губы развесил!

Матюха слушал бурчливую речь Федота, и ему казалось, что Федот говорит об этом потому, что не хочет сказать главного, что сейчас так нужно Матюхе, как капусте полив. И сивый мерин знает какую-то тайну и, не желая ее обнаруживать, делает вид, что заснул. А сзади, за прохладной стеной акации, гудели пчелы, вспискивали малиновки, кто-то ходил между яблонь, шурыхал кусты и гудел себе под нос певуче и нудно, похоже на ленивый зуд пчел.

Сивый мерин давно уж дремал, отвесив толстую, иссиня-черную губу, в глаза ему набились серые мухи, он полусонно мотал хвостом и тяжело изо всего живота дышал. Федот, закуривая папиросу, охотно рассказывал:

— Ночью стал совсем. Никак не идет. Впору самому впрягаться. И то подумать, корм какой. Трава! Нешто в ней корысть есть? Моча одна. Он у меня вчера как насадился, прямо не продохнет, а через час помочился три раза, и опять давай. Зато утром, как начал жилять овод, он и попер! Меня затаскал совсем. Да, ну как же, — Федот оборвал рассказ и разгладил усы, — пропили Саньку? Гуляют? Ах они, двудушные!

— Ты про кого?

— Да про Горюна. Как я на него полагался, а он продал всю нашу организацию. Третьего дня, гляжу, уж пашет на Садковой паре свое и его. Думает, радость получил.

Он брезгливо сплюнул. Потом глянул на Матюху, и глаза его сразу потеряли веселые искорки, стали просто глазами смертно усталого и невыспавшегося человека.

— Не переломишь людей, Мотя. Всяк, дьявол, все свою выгоду ищет. Найдет на семитку, а рублевое бросает в жадности. Ну, я попер. Зайди вечерком на безделя́х.

Федот раскачал вожжой мерина, дернул за ручку плужок, и оберегая ребячий подарок, завернул его в подол рубахи, показав пыльный волосатый живот. Матюха поглядел ему вслед и подумал, что, может, несказанное Федотом заключалось в этой ребячьей забаве, о которой помнил усталый Федот. И вся его усталь, вся тягота жизни искупится этой несчастной перепелкой, попавшейся ему в лапы, от вида которой ребята оголтело будут скакать вокруг отца, говорить несуразные, но именно эти нужные в радости слова и глядеть ему в лицо счастливыми глазами.

И весь остаток дня из головы Матюхи не выходила перепелка, только в мыслях его она перевоплотилась в Саньку — у нее такие же черные непонимающие глаза…

В избе Федота, освещенной коптившей лампой, сидел Иван Воротилин-Горилла, весь заросший жестким серым волосом. Из-под широкополой соломенной шляпы голос Гориллы выходил рокочущий, трудно разделимый на слова:

— И вот я тебе, Федот Егорыч, то скажу. Вообще, истинный господь (вышло у него: «вобче исгосподь»), нету сейчас настоящего права. Что ж? Оська-жандар занял моей усадьбы сажень со ступней, и я никак концов этому делу не найду. По весне пошел сам в рык. Прихожу, там собрание. Ну, говорили долго, слов нет, хорошо все, складно, сколько на район машин, школ, денег. Кончили, я и разрешил себе слово. Говорю: так и так, товарищ председатель рыка. Твои слова в точности подходящи, только вот почему наши заявления остаются без последствий? Что ж, разве наша власть жандарская, что жандарам почтение оказывают? Он взял мои бумаги, обнадежил, а до сих пор никакого знаку нет. И теперь, ежели халхоз мне поможет усадьбу взять, я впишусь к вам сейчас же.

Федот, переглянувшись с Матюхой, ткнулся усами в голову ребенка, сидевшего у него на коленях.

— Колхоз силы такой не имеет. Да и зачем тебе усадьба? Колхоз к тому строится, чтоб усадьба у всех была одна.

Горилла озадаченно потер жесткий, как терка, подбородок.

— Вообще тогда же как? Исгосподь, не понимаю. Тогда он мне на черт, халхоз ваш, выходит?

— А это уж ты сам гляди.

— Неподходяще.

Горилла сердито нахлобучил шляпу и тронулся к двери, не слушая усмешливого напутствия Федота:

— Разве у нас склад всяких благ? Тебе усадьбу, тому жену, а третьему что-нибудь еще круче. Нам всех купить силы не хватит. Это Садок может и так…

— А что Садок? — В дверь пролез Горюн и, потеснив Ивана, подошел к столу. — Кому Садок, а кому и дяденька! Садком не упрекай, Федот разлюбезный Егорович. Вот что!

Горюн пьяно качался на тонких ногах, одергивал неверными пальцами каляную новую рубаху и задиристо шмыгал носом. Не встречая сопротивления, он скоро выдохся и растерянно оглядел избу, словно не понимая, как он сюда забрел. Увидев