Дата Туташхиа - Маечабук Ираклиевич Амирэджиби

На вечернем заседании комитета, длившемся бесконечно, прерывавшемся и опять возобновлявшемся, были подведены итоги. Итак, предпринятая нами акция достигла своей цели: ведь формальным поводом к бунту была возмутительная деятельность господина Коца, и она больше не могла повториться. Мы создали прецедент для других тюрем — дело огромного значения. В ходе бунта четыре тысячи пятьсот человек в той или иной степени были приобщены к опыту борьбы, и в этом заключалось воспитательное значение нашей акции. В те дни весь город, а за ним и весь Кавказ говорили о нашем восстании, о нем было доложено и правительству в Петербург. Правда, с запозданием, но известие проникло и в Государственную думу — в этом состояла политическая функция нашего начинания. Наконец — и это был чрезвычайно существенный результат — нам, профессиональным революционерам, недоставало опыта организации массовых выступлений, и теперь мы его получили.

— А дальше что делать?

— Объясним народу, что цель достигнута… — продолжил кто-то, но его прервали:

— Что объяснить? Хотели, мол, попробовать, что из всего этого выйдет?

— Масса есть масса, и она хочет лицезреть, потрогать руками то, что было достигнуто путем стольких жертв.

— Не дашь ей в руки чего-то реального, вещественного, значит, ты — авантюрист!

— Я говорю — разъяснить надо! Какие еще нужны им вещественные результаты?

— Мы профессиональные революционеры и, честно говоря, сами до конца не понимаем, что сделали. А ты хочешь, чтоб это уразумел какой-нибудь Токадзе?!

— Попробуй объясни кому-нибудь, что освободительное революционное движение это своего рода копилка. Нужно столько протестов, бунтов, выступлений, восстаний, даже одних только выкрикнутых лозунгов, чтобы копилка наполнилась и перевалила через край…

— Мы в эту копилку бросили лишь один крохотный камушек…

— А он повернется к тебе и скажет: «Ради этого крохотного камушка вы и вели меня на смерть?!»

— Нужно или стать во главе и повести народ за собой, или бросить его и спасать свою шкуру, — сказал в наступившей тишине Дата Туташхиа. — А куда его вести, когда вокруг четыре стены, и все? Только к смерти! Нельзя так щедро и лихо толкать на смерть этих людей, они итак дорого заплатили, но даже черт с ним, с риском, если есть более высокая цель. Но я цели не вижу! Бросить их? Так они запомнят: вот этот нас бросил, предал, и никто к тебе на расстояние пушечного выстрела не подойдет. Двух поколений не хватит, чтобы это забылось! По моему разумению, главная забота теперь в том, чтобы не дать этим людям друг друга поедом есть, и если возможно — научить их большему, сделать их лучше, чем они были.

— Для этого нужна борьба. А они не хотят с нами бороться, видал, пушки уволокли!

— Ну, были б мы на воле и такой же бунт бунтовали?! Что бы тогда?

— На воле Столыпин шрапнелью нас истребил бы, а тех, кого б пуля не достала… поезда и в Сибирь ходят, говорят, новые вагоны завели для нашего с тобой вояжа!

Три дня велись эти разговоры, и конца им не было видно.

А людям уже надоело торчать на баррикадах. Одни отпросились на крышу в наблюдатели. Другие сказались больными и ушли. Чутье подсказало народу, что на баррикадах он больше не нужен. В обслуге появились случаи саботажа. Это естественна, ибо цель арестанта, идущего в обслугу, состоит в том, чтобы прислуживать не другим арестантам, а жандармерии и, тем самым, обеспечить себе жизнь более сытую и свободную. В новых же условиях жандармов не стало, и этой относительной свободой пользовались теперь все одинаково. Зачем тогда надрываться? Кроме доктора Щелкунова, на территории тюрьмы появился только один жандарм — длинношеий интендант Чарадзе, да еще два пожарных, держась незаметно и робко, начали приводить в порядок свое хозяйство и лишь через неделю, все так же стесняясь и робея, попросили вернуть шланги, привязанные к пушке Класиона. Отсидевшие срок освобождались по-старому. Даже прибыл новый этап — из Сухуми. Словом, прокурор Калюзе своим обещаниям был верен.

У Класиона спал жар, но что он не жилец — это говорил и Щелкунов, и по Класиону было видно. Дата в комитет больше не заходил и все дни напролет просиживал в парламенте вместе со своим неразлучным Поктией.

Там, на галерке, ломившейся от народа, привалившего с баррикад, я и нашел однажды Дату, который сидел в обществе Поктии и Викентия Иалканидзе.

— Мы требуем для всех равных условий жизни и равных гражданских прав, в противном случае — уходим! — первое, что услышал я, когда вошел в эту огромную камеру.

— Куда отправляетесь, Тариэл Автандилович, туда, где условия и права еще более неравны?

— Правильно, — не растерялся оратор. — Сегодня в Российской империи нет другого места, где бы личность пользовалась более широкими свободами и где бы демократия была более полной, чем здесь, у нас, в Ортачальской тюрьме. Нашу маленькую общину я бы назвал Ортачальской демократией.

Аплодисменты.

— …Но, когда мы говорим об уходе, мы подразумеваем уход из империи, уход из государства, где есть, угнетатели и угнетенные. Мы останемся лишь в том случае, если каждому будут гарантированы равные условия и права!..

— Шалва, иди сюда, мы подвинемся, — позвал меня Викентий Иалканидзе.

Я протиснулся и сел с друзьями.

— Что вы тут делаете? — спросил я Викентия.

— Да ты что… Столько олухов сразу когда еще увидишь! Вот бедлам так бедлам… Они профсоюзы учредили, профсоюзы, — восторженно шептал мне в ухо Викентий, — работников питания, отдельно медицины и гигиены… И меня зовут, должность предлагают. Вон, погляди, и Рудольф Валентинович тут как тут. Видно, и мужеложи хотят свой профсоюз завести.

На заседании комитета Дата Туташхиа появился лишь через три дня. Шел пятый день восстания. Дата долго слушал других, а потом встал сам.

— Истинные революционеры, как я понимаю, хотят свергнуть старый строй и вырвать власть у царя, — сказал он, — чтобы затем передать ее народу. Мне кажется, вам уже пришла пора подумать о передаче власти, а вы вцепились в нее и не выпускаете. Сколько это может тянуться? Чего еще ждать? Пока народ вас не возненавидит? Тут ведь, у нас, в Ортачальской тюрьме, государство в государстве образовалось — и полиция тебе, и армия, и разведка — свои, и хозяйство, и пропаганда, и дипломатия есть, и парламент свой завели, и бог знает чего еще нам не хватает. За что еще бороться? Чего добиваться? Как ни кидай — не придумаешь. Одно осталось — навалимся на тюремную ограду, повалим ее, пусть наш бунт вырвется на волю… Но сказали же нам, чтобы поддержки