Стрижи - Фернандо Арамбуру

25.

Мне было очень спокойно дома, я перечитывал книгу Шер-вина Нуланда «Как мы умираем», которая двадцать лет назад – или даже больше двадцати – сильно меня взбудоражила, а сейчас, наоборот, действовала умиротворяюще. И тут раздался звонок. По тому, как звучал голос в домофоне, можно было догадаться, что прямо сейчас я столкнусь с серьезной и неотложной проблемой, принявшей телесный облик моего сына. Никита поднялся по лестнице бегом, так как у него не хватило терпения ждать лифта. Он меня обнял. Беспроводные наушники, татуировка на предплечье, четырехдневная щетина. И не столько обнял, сколько обрушился на меня – потный, горячий, здоровенный, – словно решил свалить с ног (ему бы ничего не стоило это сделать). Задыхаясь, едва сдерживая слезы, он сообщил, что ему сломали жизнь. Хорошенькое дело! «Ты не первый и не последний», – подумал я и попытался его успокоить, но напрасно.

От отчаяния и злости он не переставал материться. Я предложил ему сесть, выпить газировки, съесть чего-нибудь: печенье, банан, ветчину. И старался говорить таким тоном, чтобы сыну передалась хотя бы часть моего спокойствия. Тревожным признаком мне показалось и то, как нежно он погрузил свое лицо в собачью шерсть. Я спросил, не подрался ли он с матерью. Нет. Он как в угаре замотал головой.

– Или с кожей стало хуже?

– Плевать мне на кожу.

– Тогда что все-таки случилось?

Он как будто только и ждал этого вопроса, чтобы разрыдаться. Пепа очень сочувствовала ему. Своим длинным розовым языком она лизала Никите руки, быстро вертя при этом хвостом.

А произошло вот что. Один их товарищ по квартире смылся, прихватив все их общие накопления. Прощайте, денежки, прощайте, планы открыть собственный бар. Испарилась приличная сумма, которую наши мечтатели не догадались положить в банк. Не знаю, как у других «окупас», а у Никиты свой счет имеется. Его часть в коллективной копилке приближалась к восьми тысячам евро, которые он собрал, работая официантом, помощником повара, уборщиком и кем угодно еще в заведении, куда был принят без всякого контракта. Я счел за лучшее не высказывать ему свое мнение по этому поводу. Зачем, если исправить ничего уже нельзя? С тех самых пор, как он описал мне способ, каким эти простофили решили копить деньги, я ожидал чего-то подобного.

– Папа, мы найдем его и убьем.

Вся их обворованная компания проголосовала поднятием рук и единогласно решила, что да, они обольют мерзавца бензином и потом подожгут.

Тогда я спросил – прежде всего, чтобы отвлечь сына от подобных криминальных планов, – не думают ли они заявить о краже в полицию, что в таких случаях обычно и делается в цивилизованном обществе. Никита стоял на своем: нет, они решили сами его убить. Хорошо же мой сын относится к полиции! По его словам, они уже приступили к поискам. Этот сукин сын, мерзавец, негодяй и так далее рано или поздно попадет им в руки. И мне чудится, что на миг взгляд Никиты вспыхивает свирепым огнем, вполне уместным на лице убийцы.

Из дальнейшего разговора становится понятной истинная цель его визита. Не мог бы я помочь ему выпутаться из затруднительного положения, дав из своего кармана всю сумму или хотя бы часть суммы, которую у него украли. Я ведь, надо полагать, что-то получил в наследство от бабушки.

– Это тебя мать надоумила?

Он кивнул. Я сообщил, что унаследованные деньги уступил дяде Раулю и тете Марии Элене. Помог им оплатить расходы, связанные с лечением Хулии в немецкой клинике. Мне неизвестно, сколько они истратили – все, только часть или вообще не тронули моих денег. Я предложил Никите позвонить им в Сарагосу и спросить. И с нажимом добавил: только очень вежливо. Если они согласятся отдать ему эту сумму или то, что от нее осталось, я буду очень рад.

– Но с одним условием: ты положишь их на свой банковский счет.

26.

Мы сидим на террасе ресторана «Коначе», и Агеда сообщает мне мнение ветеринара:

– Тони долго не протянет.

Меня так и подмывает спросить, какого Тони она имеет в виду. Нет, лучше уж промолчать. Ветеринар говорил с ней откровенно. Он готов сделать все, что от него зависит, чтобы продлить жизнь собаки вопреки законам природы, но советует Агеде хорошенько подумать: наверное, лучше все-таки избавить Тони от лишних страданий, сделав укол пентобарбитала. Агеда осторожно, боясь обжечь губы, делает глоток одного из обычных своих травяных чаев, очень горячего, судя по всему. Потом пускается в рассуждения на тему скоротечности земного существования всего живого и о том, как ей будет горько, проснувшись утром, не увидеть Тони. Внезапно, словно поняв, что я заскучал, она опять сменила тему и спросила, будет ли у меня в ближайшую субботу время пойти с ней в обувной магазин и помочь выбрать туфли. Она очень бы хотела, чтобы все получилось, как в магазине одежды, и не только потому, что доверяет моему мнению, но еще и потому, что я действую на нее успокаивающе.

– А тому мужчине, с которым ты сейчас встречаешься, не будет досадно, что я вмешиваюсь в твои дела?

Она такого вопроса не ожидала. При ее наивном простодушии растерянность выглядит очень мило. Тем не менее на губах Агеды вдруг мелькает зловредная ухмылка, когда она интересуется, неужели я тоже не верю в существование этого человека. Но на ответ мне времени не дает.

– У вас обоих отличный нюх! Конечно, я этого мужчину выдумала.

Агеда нас с Хромым обманула, потому что ей очень хочется быть такой же, как мы.

– Такой же лживой?

– Да нет. Веселой, шутливой, забавной…

Она продолжает говорить и говорить, пока я не обещаю пойти с ней на днях в обувной.

– Только в какой? Их ведь полно.

В любой по моему выбору.

27.

Книга Нуланда меня захватила. Вчера я не мог оторваться от нее до поздней ночи, пока слипавшиеся глаза не дали сигнал: хватит! А ведь я хотел просто заглянуть туда, прежде чем оставлю где-нибудь на улице; но заглянул в одно место, в другое – и стало любопытно, так что, когда спохватился, понял, что перечитываю ее с первой до последней страницы, возможно, потому что теперь, в отличие от первого раза, почувствовал, что речь там идет обо мне.

Профессор Нуланд в самом начале своего исследования утверждает, что все желают узнать, в чем состоит биологический опыт смерти, то есть смерти, понимаемой вне пустых рассуждений метафизического или религиозного порядка. К настоящему моменту автор и сам уже должен