Дворики. С гор потоки - Василий Дмитриевич Ряховский

Он сорвал с головы фуражку и ударил ею о колено.

— Это зовет нас в будущее. Верно? — Наташа опять стала серьезной. — Будущее, вот что меня давит и поражает. Какой впереди простор, сколько там незнакомых нам радостей! Я потому и детей люблю, Коротков, что они будут жить после нас, они уже таят в себе это будущее, и мы, не зная этого будущего, должны подготовить детей к его восприятию. Разве это не романтика?

— Детей вы любите, а меня? — И Коротков задохнулся, проглотив последние звуки.

И опять Наташа смолкла. Вышли к Ветловому Кусту и, точно заранее сговорившись, остановились. Это место господствовало над окружающими полями. Отсюда во все стороны сбегали поля, отсюда начинались овраги, и к этому месту сходились народные рассказы о всяких чертовщинах. Здесь, по сказаниям стариков, была стоянка хана Мамая, здесь он зарыл свои сокровища, проклял это место и залил водой. «Высота какая, говорили, а вода не пересыхает все лето, разве это шутка?»

— Вот тут, — топнул ногой Коротков, — в этом месте, откуда идут в народ всякие чертовины, я в недалеком будущем поставлю электрический фонарь в тысячу свечей. Пусть горит в ночи как символ того, что злые духи побеждены навсегда.

— Вот это будет правильно. А я бы тут поставила наблюдательную вышку с метеорологическими приборами.

— И еще я…

— А я…

Они размечтались, и перед ними, разрывая белесую муть ночи, спугивая лунные призраки, встала новая земля, та же, на которой стояли они, но новая, во всем величии, которым ее украсит человек.

У поворота на проселок, где уже завиднелись огоньки придонских деревень, Наташа простилась. Было уже начало двенадцатого часа.

— Ого! Сколько мы шли! Ну, до свиданья…

— Только и всего?

Наташа отвернулась, взяла руку Короткова в свои похолодевшие ладони и приложилась к ней горячей щекой. И он с трудом разобрал ее прерывистый шепот:

— Не знаю… Мне еще страшно… Но… я скажу…

И всю дорогу до совхоза Коротков бережно хранил в себе великодушно-покорное состояние, в нем была и жалость и тихий восторг, с которым он в ответ на шепот Наташи поцеловал ее волосы. Он шел быстро, в ушах гудел потревоженный и устоявшийся над полями воздух, стонала под ногами земля.

Наташа! Неужели она навсегда связала свою жизнь с ним? Наташа, вчера еще далекая, о которой он думал, как о сестре Ивана Жулина, учащейся в педвузе и руководившей детской площадкой в Донских Ключах… А сегодня это просто Наташа, его Наташа!

И откуда у нее такие хорошие, такие милые мысли об искусстве, о человеке, о жизни? Значит, он многого не знал о ней, она занимала его только тем, как отражался в ней он сам.

— Черт возьми! А! Дивны дела твои! — Коротков шире размахивал руками и прибавлял шагу.

Сегодня он счастлив, сегодня конец его одиноким раздумьям в длинные вечера, конец обидной зависти, с которой он наблюдал любовь рабочих к полеткам, открытую связь Белогурова с Ксюшей. Конец. А Верочка?

А Верочку к черту! Нет, ей надо написать хорошее, теплое письмо и попросить ее разделить его радость, что он нашел себе любимого человека, подругу здесь, на этой земле. С этой подругой он вместе будет работать. Наташа не потащит его в город, в тихую квартиру, к стонущему роялю, они здесь создадут себе свой город, он будет именно свой, потому что каждый камень будет положен на их глазах и с их участием.

Коротков все учащал шаги, почти бежал, и рядом с ним бежала по гребням серых облаков луна и не могла от них убежать.

У входа в совхоз мелькнула противная мысль, что теперь все знают о том, что он провожал Наташу, разбирают ее по косточкам, чернят ее светлый облик.

XVII

Стручков приехал в сумерках и, не отдохнув путем, прислал за Коротковым. Тот ждал этого, сидел в своей комнате, готовый в любой момент к выходу, но когда подошло время идти, он почувствовал, что ноги его слегка дрожат и в горле сбивается сухая перхота.

Путь в квартиру управляющего показался Короткову длинным и чертовски запутанным (скверно строили эти хваленые дворцы: лесенки, переходы, ступеньки, лазы!).

Стручков — наголо обритый, розовый после умывания — сидел за столом в распахнутой на груди рубашке. Короткова он встретил ясным оглядом, но за этой ясностью Коротков различил обычные острые стрелки стручковского взгляда, прощупывающие человека до нутра.

— Чаю хочешь?

— Нет, благодарю. Как съездил, сколько новостей привез?

— Из тех мест без новостей не являются. Новостей — сколько хочешь. У тебя как тут?

Коротков вскинул взгляд на Стручкова, увидел, что тот, задав вопрос, будто не нуждался в ответе, вчитывался в какую-то бумагу. Коротков урвал только одно слово: протокол. Значит, тут уж был Лазутин. Что ж, это хорошо. Он поправил под собой стул и сказал:

— Небось и так уж знаешь… Без тебя тоже новостей было много. Рассказывать иль погодить?

— Рассказывай, рассказывай. — Стручков, не взглянув на Короткова, продолжал читать, скусывая с большого пальца заусеницу.

Коротков сжато изложил ход хозяйственных работ, — на этот раз Стручков не подогревал его обычными кивками головы, не сказал своего: «великолепно», — и Короткову не хотелось рассказывать.

Молчание висело темным покрывалом, за которым таились обычные для обоих ясность и понимание. Стручков намеренно, — это Коротков знал наверное, — не произносил ни слова, читал и отхлебывал из остывшего стакана густо-янтарный чай.

С балкона заползали сумерки, и колонны казались голубыми. Перед домом ребята играли в городки, дружно топая ногами, спеша закончить дотемна последнюю партию. Коротков поглядел в балконную дверь, хрустнул пальцами и первый прервал молчание:

— Еще, Василий Андреевич…

— Ну? — Стручков вскинул голову и отложил бумагу в сторону.

— Я без твоего согласия высылал трактора в Ключи, вспахал им озимый клин. Считаю, что без этого колхоз мог со скандалом закончить свое существование. Среди наших рабочих есть недовольные, но я утверждаю, что мой шаг правильный и нужный. Ты бы на моем месте сделал то же… Я знаю, этот инцидент еще будет обсуждаться, мне поставят многое в вину, но я…

— Что ты? — взгляд Стручкова испытующе укоротил Короткова.

— Я буду бороться и докажу свою правоту.

— Ну, это и правильно!

Стручков вскочил и встал против Короткова. Вопросы его были колки и обрывисты:

— Скандалили? Хотели разбежаться? На тебя с кулаками? Работать не хотят? Правильно! Взодрали все поле? Угомонились и рады. Вот это так. Великолепно!

Коротков так же обрывисто отвечал и чувствовал, что с каждым новым вопросом Стручкова голос его крепчает, в нем