Тени исчезают в полдень - Анатолий Иванов

— Известно, без причины в заднем месте не колет. — И вдруг Анисим задал такой вопрос, какого Захар менее всего ожидал: — Ты Фильку-то Меньшикова помнишь?

— Филиппа Меньшикова?!

— Ну да, ну да... — помотал старик торопливо бороденкой. — Как же тебе не помнить! Плечо-то, говорю, перевязывал сам тебе. А только за меня ты пострадал, парень, меня к хвосту лошади привязать бы надо. Ведь это я Фильку-то... из амбара тогда...

— Ты?!

Захар отшатнулся от стола так, что затрещала спинка стула. Анисим невозмутимо посасывал потухшую трубку.

— Значит, ты... пол в амбаре пропилил?

— Ага, я это...

— Та-ак, — усмехнулся Захар, — И куда же Филипп делся? Может, ты знаешь, где Меньшиков до сих пор живет-поживает?

— Как не знать. В Светлихе вон.

— Как... в Светлихе?

— От непонятливый...

И только тут Захар сообразил, что мысли его ударились, видимо, не в ту сторону. И спросил хрипло:

— Ты... утопил его?

— Да, выходит...

— За что?

— Так Марью-то Воронову на утесе он ведь...

— Откуда ты узнал, что он?

— А узнал уж... Давнее дело, чего спрашивать. Дай-ка, что ль, чайку погорячее. Аль остыло там?

Большаков включил электрический чайник, принялся крутить папиросу.

— Ну дела-а, — промолвил он, глотнув табачного дыма.

— Так я думал — ваш-то суд еще засудит его али нет, — сказал старик. — А тут уж надежно...

— Как же ты его?

— Дык что... все это просто было. Вы его связали — да в амбар. Ночью подошел я — милиционер-то, который охранник был у дверей, спит, аж ноздри от свиста рвутся. Приволок я лопату из дому да ножовку прихватил. Подрылся под амбар, пилить потихоньку начал. Филька сообразил, что к чему. Только думал, что Демид это. «Пили, говорит, Демидушка, посильнее, милиционер храпом исходит. Коли проснется, я тут, у дверей, отвлеку его». Когда увидал, что это я, даже недовольный вроде стал: «А, это ты, Аниська... Не ждал».

Старик закашлялся от дыма Захаровой папиросы, однако сам чиркнул спичкой, разжег свою холодную трубку и продолжал:

— А потом-то что?.. Хотел я его там же, в амбаре... приколоть к полу. Да нет, думаю, пусть испытает, стерва... Выволок его на воздух. Он: «Ты руки мне развяжи». — «Успеется, говорю, топай быстрей к речке, к лодкам, спустишься вниз по Светлихе...» Согрелся чайник-то?

Захар молча налил ему новый стакан.

— Ну да... По дороге к речке почуял он неладное — все голову начал заворачивать: «Чего ты мне руки не развязываешь?» — «Не оборачивай, говорю, башку-то, не то лопатой вот снесу...» И поторапливаю его, потому что чудиться мне стало — крадется кто-то следом за нами...

— Кто же это крался? — спросил Большаков, когда старик замолчал.

— А жена его, Матрена, с дочкой. Спроси-ка сейчас у Натальи — она скажет, должно... если помнит. Должна бы помнить... Близко-то подходить побоялись, а закричать тоже нельзя. Я с Филькой на лодку, они — на другую. Плывут поодаль. Тут-то я их и разглядел. Ну, думаю, и черт с вами, глядите. Мне-то все равно... Переплыли, привел я Фильку на утес. А Матрена все за нами крадется по кустам, Наташка, слышно, хныкает... Да, привел, спрашиваю: «Узнаешь место? Тогда читай молитву...» Филипп-то, будто и правда для молитвы, на колени пал... Ну, это и хорошо — легче мне было камень ему на шею повесить. Вот так... Не помню уж, кто закричал благим матом — он ли, Филька, жена ли его в кустах... С того и тронулась она, Матрена-то, умом...

Старик выпил торопливо чай и, опять уставившись мимо Захара, принялся хрипеть холодной трубкой.

— Что же ты, дед, раньше обо всем этом молчал? — взволнованно воскликнул Захар.

— Ишь ты, какой горячий... — Анисим вынул изо рта трубку. — Да и зачем тебе знать было об том...

Большаков встал из-за стола, принялся ходить из угла в угол. Анисим сидел неподвижно, но краем глаза наблюдал за председателем.

— А то ишшо начали бы таскать меня: как дело было, да зачем, да почему... А у меня сердце и так всю жизнь кровью сочится. Зачем ковырять его?

Захар, дымя папиросой, стоял теперь у окна, глядел на улицу.

— Ну, хорошо, — обернулся он. — Ну, хорошо... А зачем ты сейчас-то мне... об Фильке?

Старик, помаргивая, ответил ровно и спокойно:

— А затем... Устинка-то Морозов, может, таким же вот Филькой где-нибудь был.

— Что-о? Ты соображаешь, об чем говоришь?

Однако на этот удивленный возглас старик только пожал плечами.

— Дык об чем блазнится... Да и тебе... И Филимону вон. Чего уж глаза-то вываливаешь? Только вас-то он обводит, а передо мной корчится, как на огне...

— Так чего же ты, Анисим, чего ж ты мне раньше никогда не говорил, что он... корчится? — снова спросил Захар Большаков.

— А ты спрашивал?

— Да как у тебя спросишь, коли ты всю жизнь как... кочан капустный! Попробуй раздень его до кочерыжки! Не разрубать же тебя, как кочан...

Старик еще пососал маленько свою трубку и, постанывая, вылез из-за стола, заковылял к порогу. Там поставил костыль к стенке, выбил на ладонь из трубки пепел, высыпал его в таз, подставленный под умывальник, и начал одеваться.

Замотав шею шарфом, вздохнул и проговорил:

— Это верно ты все, Захарыч... Сейчас ты ить сказал: человечины — это сложные штуковины. Вот и я... Что за штуковина такая прожила на свете? Зачем? Для чего? Мне и самому неведомо. Жил, небо коптил...

Анисим натянул полушубок, застегнулся.

— А токмо я и того не сказал бы тебе сейчас, кабы не догорел бы пепел вот, — указал старик на таз, в котором плавали выбитые из трубки хлопья... — Да кабы не Иринка. Ведь я что, Захарушка, пришел? Чую — одна скоро она останется. Плачет, вишь, она... Молодо-зелено. Так я попросить тебя пришел, чтоб ты ей, коль не за отца... Ну ладно, ладно, ты не говори ничего, — торопливо попросил Шатров, видя, что Захар собирается что то сказать. — Зачем слова-то? Не надо...

Он плотно насадил шапку почти на самые глаза, взял костыль, прежним голосом продолжал:

— Да, и того не сказал бы... И не пришел бы к тебе сюда, кабы тогда, в далекий голодный год, два пуда муки не дал нам, не поддержал. Ты забыл уж, может, а я помню. Добро человеческое — оно вечно помнится. Вот и говорю — гляди за Устином. Коня он загнал, вишь ты. А с чего?

— Ну, с чего? — переспросил Захар.

— А я почем знаю! — чуть повысил голос старик. Но тут же добавил потише: — С того, может, что прижигает ему невмоготу уж, коробится, как на угольях... За женой его, этой старой ведьмой, гляди.