Тени исчезают в полдень - Анатолий Иванов

— Вроде глядим...

— Ой ли... Туда ли?

Анисим постоял в задумчивости, положил обе руки на костыль. Потом еще раз вздохнул:

— А может, я не туда. Ну да чего теперь? Туда, не туда — отглядел свое... А все блазнится — компания у них одна. Устинка, жена его, этот Илюшка-недоносок. Да и наше дурачье — Антипка, Овчинников Андрон, Фролка... Вот тоже Фролка-то, штуковина с хреновиной. Знавал я его, как же... Вместе по девкам шастали... А вот завернулся с чего-то, как я, в эти... как ты сказал?., в капустные листья...

— Послушай, Анисим Семеныч... — шагнул было к нему Захар.

Но старик торопливо взялся за дверную ручку.

— Нет уж, Захарушка, ты ни об чем не расспрашивай меня, — сказал Анисим. — Что знал, тебе сам сказал. За всю жизнь я, может, так подробно ни с кем не беседовал, как с тобой вот да с Петькой-редактором недавно. И то потому, что шибко уж тяжело на душе. Люди, если разобраться, всю жизнь добра мне желали, и много его сделали. Это я сейчас только понял. Вот и говорю, зачало давить на душе. Вот и, думаю, облегчусь перед смертью... Уж как могу.

— Да что ты, в самом деле, умирать засобирался раньше времени? — не вытерпел Захар.

Но старик на это только махнул рукой:

— Так ты помни, об чем рассказал я...

И ушел.

Захар долго глядел на захлопнувшуюся за Анисимом дверь, сел на табурет тут же, возле порога, пытаясь хоть немного разобраться, что тут к чему.

Наскоро прибрав со стола и не переставая думать о разговоре с Шатровым, оделся, пошел к амбарам. Еще вчера вечером он хотел глянуть, как там готовят яровые семена, да не успел.

Проходя мимо усадьбы Натальи Лукиной, он замедлил шаги. А потом решительно повернул к невысокому крылечку.

Наталья встретила его каким-то испуганно-отсутствующим взглядом, прижавшись в кухонном углу.

— Здравствуй, Наталья... Да ты чего это?

— А-а, ты, Захарыч, — произнесла она, суетливо схватила стул. — Напугалась я чего-то. В сенях ты сильно стучал... Садись.

Наталья в самом деле была мертвенно-бледной. Но постепенно лицо ее отходило, на нем проступали медленно розоватые пятна. Чувствуя, видимо, это, Наталья отвернулась.

«Странно, однако...» — подумал Захар, присаживаясь. Вслух же спросил:

— Чего тебе в собственном дому пугаться?

— Ох, Захар... — промолвила она, не оборачиваясь. — Многого я боюсь... С тех пор как... Анисим Шатров...

Большаков даже не удивился, что Наталья назвала это имя. Вероятно, потому, что сам хотел сейчас говорить об Анисиме.

Однако Наталья замолчала. Захар подождал-подождал и спросил:

— Значит, это верно, что Анисим... отца твоего, Филиппа Меньшикова...

Покачнувшись, Наталья начала тихонько оседать. Она упала бы, но Захар сорвался со стула, подхватил ее.

— Наталья... Слушай, Наталья... — затормошил ее Большаков. — Да чего ты...

И тогда она, обмякшая, уронила ему на плечо голову, заплакала навзрыд.

— Вот с того дня, как Анисим... я и боюсь всего, Захарыч... — еле выговорила она сквозь слезы. — Я ведь давно хотела обо всем поговорить с тобой... А в первую голову об Устине Морозове, да не решалась все...

Захар не удивился теперь и при имени Устина Морозова. Ему почему-то казалось, что так все и должно было случиться...

— Ты успокойся... Успокойся, Наталья, — погладил он ее плечо. — Садись вот. Ну-ка, расскажи... проУстина...

— Я сейчас, я сейчас... — по-детски всхлипнула Наталья. — Может, чайку попьешь?

— Пил уже только что, с Анисимом.

Наталья присела к столу, поправила выбившиеся из-под платка волосы, концом этого же платка вытерла мокрые глаза. Захар сел с другого краю.

Лукина еще тяжело дышала. Большаков терпеливо ждал, пока она успокоится.

— Ну вот, — промолвила наконец женщина. — Мать, значит, помешалась тогда умом... помнишь же. Потом померла. А я ничего, отошла. Солнышко мне заулыбалось... А тут вскоре приезжий, Устин Морозов, чувствую, как коршун, меня высматривать начал...

... Долог был рассказ Натальи. Но Большаков ни разу не перебил ее. Он слушал, хмурясь все больше и больше, да иногда начинал нервно постукивать костяшками пальцев по столу. Стук этот почему-то пугал Наталью, она сбивалась. Захар убирал руку со стола.

— ... И вот, Захар, все казалось мне — живой еще дядюшка мой Демид, отцов младший брат, и Морозов знает, где он... — заканчивала Наталья. — И не напрасно, однако, казалось... Вчера пришло письмо... вот оно, почитай...

Наталья прошла к этажерке, вынула из черной палехской шкатулки конверт, протянула его Большакову. Но в это время в сенях затопал кто-то, рванул дверь. В избу ворвался Филимон Колесников, закричал:

— Захар! Беда!! А я по всей деревне тебя ищу...

— Какая беда?! — обомлел Большаков, вскакивая. В мозгу заметалось: «Пожар где-нибудь приключился? Не сено ли сгорело? Коровы за ночь попадали?» — Какая... Что там случилось?

— Игнатий Круглов, ручьевский бригадир, звонил. Там у них, у этих богомолов Уваровых...

— Да что у богомолов? Говори толком...

— Толком я и сам не знаю. Уваровы эти, говорит Круглов, врача Краснову собаками затравили.

— Краснову?! Как собаками?

Но дожидаться ответа не стал. Сунув машинально письмо в карман, председатель выскочил на улицу и побежал в контору, к телефону. Колесников — за ним.

Через пять минут он знал уже все, что произошло в бригаде у Круглова. Глава уваровского рода, старик Евдоким, ночью заставил жену одного из своих сыновей, того самого Исидора, что недавно разорвал в военкомате документы, стать голыми коленками в снег и всю ночь замаливать какие-то грехи. Рано утром колхозники заметили в ограде уваровского дома полузамерзшую женщину. Не обращая внимания на двух огромных псов, рвавшихся с цепей, они подняли уже бесчувственную жену Исидора, Анну, внесли в дом и погнали машину в станционный поселок, за врачом. Елену Степановну привезли в колхоз еще до солнцевосхода. Возле калитки ее встретил сам Евдоким, затряс костылем:

— Куда? Не погань подворья, не позволю! Сами, коли что, выходим, святой молитвой...

— Пустите же! — воскликнула Елена Степановна, оттолкнула старика, вбежала в калитку.

Двери в дом оказались запертыми. Стоя на высоком крыльце, Елена Степановна колотила в дверь кулаками.

А старик Уваров тем временем не спеша запер калитку, не торопясь проковылял в глубь двора и спустил с цепей обеих собак. Свирепые псы, каждый чуть не с годовалого теленка, сволокли Елену Степановну с крыльца, повалили в снег...