Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

«Волк» провел там ночь на покойном матраце, спал отлично и, совершенно бодрый духом, размышлял теперь, расправляя члены после долгого насильного лежанья, о том, как он «выберется из этого места». А что он выберется так или иначе, в этом он не сомневался. Не в таких «переделках» случалось ему бывать. К тому же у него были и основания надеяться.

От него сейчас только ушел доктор, заставший его лежавшим на кровати.

– Ну что, батенька, не полегчало за ночь? – спросил он фамильярно веселым тоном, присаживаясь ему к ногам.

– Ломит все, – простонал тот.

– А нуте-ка, дайте я вас маленечко ощупаю… Болит? – спросил он, надавливая на какой-то нерв в бедре.

– Да-а…

– А тут?

– Тоже.

Доктор посмотрел ему вдруг прямо в глаза и засмеялся:

– На койке-то у нас попокойнее будет лежать, чем в остроге?

«Волк» не ответил и зорко в свою очередь глянул ему в лицо.

Тот бесцеремонно трепнул его ладонью по якобы больному месту и хихикнул опять.

– Полежите у нас, батенька, полежите, ничего… В московский замок не хочется небось, – прошептал он тут же скороговоркой, лукаво прижмуривая правый глаз…

И, не дождавшись ответа, обратился к входившему в эту минуту фельдшеру:

– Натереть бок скипидарным маслом да суконкой докрасна… Приятели у вас тут, – проговорил он опять со своим рассеянным видом, когда они остались одни, – Троженкова, Степана Акимовича, знаете?

– Знаю.

– Ну вот! В обед полную порцию! – скомандовал он возвращавшемуся со склянкой своему подчиненному. – Коли булки свежей нет, ко мне пошлите, саек мне из Москвы привезли…

– Спасибо, доктор, – счел нужным простонать опять мнимый больной, подставляя бок под суконку фельдшера.

– Ну, чего там! – качнул головой тот и снова как бы невзначай подмигнул ему обращенным на него глазом.

Он встал и направился к двери.

– Поправляйтесь, батенька, поправляйтесь!.. У нас тут спокойно, тревожить никто не станет, – добавил он, как-то едва заметно подчеркивая, и вышел из камеры.

«Теперь ясно, от этого Троженкова надо ждать…» – неопределенно мурлыкал себе под нос натертый докрасна «Волк», оставшись один, осторожно подкрадываясь к круглому со вставленным в него стеклом отверстию двери, выходившей в общий больничный коридор, по которому прохаживались в эту минуту двое выздоравливающих больных из крестьян в больничных халатах и молодой солдат с ружьем на плече, поставленный на часы пред самою его «арестантскою камерой».

«С этой стороны нечего и думать», – сказал себе «Волк» в заключение своих каких-то особенных мысленных посылок и, отойдя к кровати, улегся на спину, скрестив руки на груди и вперив неподвижно зрачки в потолок… Он ждал…

Так прошло с час времени.

Замок в двери щелкнул. Вошел больничный сторож, старый отставной солдат, держа в обеих руках миску с больничным бульоном, a под мышками суповую тарелку и оловянную ложку.

Он уставил все это на ночной столик подле кровати и затем полез своею заскорузлою, слегка дрожавшею – он был «в легком подпитии» – рукой за борт своего полукафтанья, откуда вытащил румяную пятикопеечную московскую сайку:

– К самому, значит, фершел посылал взять вам, – пролепетал он, – нате вот…

– Это от доктора? – сказал арестант. – Спасибо ему.

– «Спасибо!» – проговорил укорительно сторож, получивший только что от доктора строгий выговор «за нетрезвое состояние», – a за что ругается, спросите, так и сам того не знает…

– А он у вас, видно, человек хороший, – поддразнил его «Волк», торопливо принимая у него из рук сайку и сжимая ее инстинктивно обеими руками.

Тот злобно рукой мотнул.

– Хороший! Оболдуй облезлый, а не то что… Купил он теперича пару лошадей, заплатил пару полтин, думал на них до неба доехать, а они у него за город не успели выехать, обе охромели. Как есть облезлый!

– А разве он куда ездил сегодня? – с любопытством спросил арестант.

– Не! Ночевал у него один из его, значит, приятелев, вчера из Москвы приехал, Острожников господин, может слышали? Так он ему этих самых своих одров запречь велел, в имение их отвезти, а они не успели из улицы выехать, оба и охрамели, так и вернулись домой, – захихикал ядовито старик.

– Почем ты все это знаешь? – вторил ему «Волк», чувствовавший себя все в более и более хорошем расположении духа.

– Чего ж не знать, когда он у нас тут на дворе на самом во флигеле помещается… Квартиру тоже дала управа ему!..

– Так этот, ты говоришь, Острожников и не уехал?

– Лошадей у Кривого, у извозчика, наняли, чего ему тут валандаться: богач, кабаков держит дюжины две, за ценой не состоит.

– Ну, хорошо, старина, я лопать стану, a ты иди себе; другое блюдо, может, есть? – сказал «Волк», желавший теперь как можно скорее остаться одному.

– Кура, известно, полагается, принесу пойду…

Едва успел он выйти за дверь, как «Волк», для большей предосторожности обернувшись на кровати лицом к стене, принялся медленно разламывать принесенную ему от доктора сайку. Она, очевидно для него, передана была тому Троженковым, a следовательно, заключала в себе нечто, что должно было служить его «вызволению из узилища», говорил он себе уже шутовски мысленно.

Он не ошибался: внутри сайки нашел он прежде всего две сложенные в квадратики самого мелкого объема записки, из которых одна, писанная рукою Лидии Петровны Курсаковой, уже знакома нашему читателю, а другая, начертанная чьим-то неведомым почерком, гласила следующее:

«Роща за больницей. Лошади. Нынешнею ночью. Тут нужное».

Задрожавшие пальцы «Волка» нервно ткнули дальше в хлебную мякоть. «А!» – вырвалось у него невольно из груди. Он нащупал там что-то узкое, металлическое, колючее, и, не глядя, не разламывая дальше, судорожно сунул сайку под подушку и прилег на нее головой, прижмурив глаза от усиленно забившегося у него в эту минуту сердца. Он знал, это была тончайшая английская пила, с помощью которой ничего не будет ему стоить «сегодня ночью» уйти «сквозь вот это самое окно», говорил он себе, глядя на довольно жидкие и уже ржавые железные полосы, скрещивавшиеся двойным рядом за этим, отворявшимся внутрь камеры окном. «Молодец Мурзин!» Он не сомневался, что «это придумано в Москве», куда ездил, очевидно, Троженков для совещания, узнав об его, «Волка», арестовании… «За больницей, роща», да, вот она зеленеет своею темно-зеленой хвоей… Там его будут ждать, очевидно; Троженков увезет его к себе… «Камыши по реке, – вспомнил он, – в случае чего не отыщут»… Да нет, времени терять нечего, ему надо в Липецк… «В Липецк, все они там будут; вот мы и увидим, и увидим»…