Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

– Злая сила, действительно! – подтвердил многодумно Аполлон Савельевич.

– В настоящую минуту в особенности, после этого покушения, надо всем верх взяла, в трубы и литавры трубит и звонит, грозит и пугает; мы, мол, предупреждали, мы, мол, всегда говорили, вне нас, охранителей и сикофантов, несть спасения!

И Тарах даже раскашлялся от хватавшей его за горло злости.

– Вы понимаете, что при таких условиях приходится, стиснув зубы, как говорит Тургенев, уступать беззаконию и произволу и поступаться голосом совести… Положение трагическое, поверьте!

Аполлон Савельевич Савинов сочувственно вздохнул:

– Да-с, всем порядочным людям в России надо подать друг другу руки и тесно сплотиться против этого обскурантизма и мракобесия…

Он оборвал, задумался – и все лицо его вдруг осветилось лучом какой-то внезапно налетевшей на него мысли:

– Враги прогресса, – заговорил он нежданно конфиденциальным и многозначительным тоном, – враги прогресса слишком рано, впрочем, заторопились торжествовать победу. Их дело далеко еще не выгорело. Настоящей реакции не будет, я могу вас в этом заверить. После первого понятного смущения, произведенного этим фактом покушения, правительство само поймет, что для избежания повторения таковых оно должно пойти откровенно на уступки, требуемые духом времени и возрастающею с каждым днем возмужалостью русского общества.

– Э, полноте, ваше превосходительство, – возразил, кривя губы, представитель юстиции, – давно морочат нас этими обещаниями; ничего из этого не выходило и не выйдет!

– Посмотрим! – выговорил как бы против воли губернатор.

Тарах внимательно воззрился в него:

– А вам разве что-нибудь новое по этому предмету известно?

– Ничего ровно! – произнес тот с какою-то искусственною торопливостью. – А что далеко не в угоду партии, говорящей в московской печати, начинают искать людей, лучшим доказательством этому может вам послужить хотя бы мое назначение, – промолвил он шутливо и самодовольно.

Товарищ прокурора молча повел головой: аргумент юркого его собеседника мало удовлетворял его, по-видимому.

– Ну-с, так как же вы думаете насчет этого студента? – спросил через миг губернатор, возвращаясь к первоначальному предмету их разговора.

– Что мне думать!.. Я даже не был в состоянии допросить его настоящим образом: сиатика9 у него, боль до крика, повернуться не может. Велел перевести его в земскую больницу… Поправится, препроводят в московский тюремный замок… Если что окажется такое, от чего его выгородить нельзя будет, – процедура известная: нашим судом судить будут – присяжные, по всей вероятности, оправдают; военным – сошлют без всякого сомнения в тар-тарары. Как Господь Бог им там в Петербурге на душу положит, от того и будет зависеть судьба человека. Во всяком случае успеет озлиться в тюрьме до бешенства, пока еще решат, какому суду его подвергнуть…

– У него, само собою, должен был быть сделан обыск? Нашли что-нибудь?

– Деньги, четыреста рублей, и какой-то обрывок письма.

– Компрометантного для него?

– Нельзя ничего сказать пока… Шифром писано, ключ которого мне не известен, – ответил небрежно Тарах со все более и более скучающим видом в лице, – в Москве разберем.

– А денег у него откуда столько, из жалованья накопил?

– Нет, он всего три недели как поступил на этот Троекуровский завод. Говорит, получил их от одного должника отца его для передачи ему… Это, впрочем, неважно.

– Интересная он личность по впечатлению вашему?

– Субъект интеллигентный во всяком случае… Мне о нем еще в Москве говорил Мурзин, Степан Михайлович. Слышали о нем?

– Мурзин, кому же не известен он по репутации?.. – заторопился заявить Аполлон Савельич, выражая в лице как бы даже некоторое неудовольствие за предположение, что ему могло быть не известно такое «светило». – Он знает этого студента?

– Не лично, говорит, но слышал с очень похвальной стороны о нем… А ты тут вот, – вскликнул с новым взрывом досады товарищ прокурора, – лишай такого человека свободы, тащи на суд, распинайся, чтоб ему обвинительный приговор вынесли присяжные… Ведь это мы, сказать правду, ваше превосходительство, лучший цвет и сок молодой России приносим в жертву правительственному Молоху!..

– Люди идеи, сознаться надобно, – таинственным шепотом поддакнул губернский сановник, уныло разводя руками: что же, мол, с этим делать!

Тот поглядел на него сквозь свои стекла:

– Мы все-таки надеемся, – уронил он, – что вы, как человек порядочных убеждений, несколько умерите по крайней мере бестолковое по большей части рвение к «долгу службы» ваших полицейских чинов?

– В этом не сомневайтесь, – ответил на это, веско качнув головой, губернатор, – девизом моего управления я поставил: примирение администрации с судебным ведомством и земством, или даже вернее скажу: полное подчинение админстративного орудия руководящей функции этих двух живых либеральных элементов, от которых Россия единственно может ожидать света.

– И в накладе не останетесь, поверьте, – захихикал вдруг, как бы вспомнив что-то очень приятное, Тарах, – как там ни грызи нас московская печать, а предшественника-то вашего мы сковырнули… Да и в Казани воеводу тоже снесли. Жить с нами в ладах не мешает, ваше превосходительство… А этот у вас здешний исправник Ипатьев, скажу вам-с, – и он еще раз скривил губы на сторону, – настоящий солдафон, без всякого гуманного развития, топорщина.

– Что же, его устранить можно, – зевнул на это Аполлон Савельевич, поднося руку к глазам и прищуриваясь на свои щегольски отточенные ногти.

– И хорошо сделаете! – одобрил товарищ прокурора, вставая и подавая ему руку на прощанье.

Губернатор поднялся в свою очередь проводить его до дверей:

– Я воображаю, как его скверно кормят, этого вашего арестованного, в здешнем отвратительном остроге – я сегодня мельком его видел… Одною из главных задач предстоящей мне деятельности, – счел он нужным заявить, – будет улучшение вообще в моей губернии содержания арестантов и вообще мест заключения. Я, бывши вице-губернатором в ***, исправлял там в течение нескольких месяцев должность губернатора и успел устроить за это время в тамошней тюрьме буфет и кабинет для чтения. В настоящую пору, когда в этих местах содержится так много лиц интеллигентного класса, нельзя их оставлять без тех известных удобств жизни, которыми они привыкли пользоваться на свободе. Они – арестанты, конечно, но все же люди-с, – этого забывать не надо!

– Люди, именно, – подтвердил Тарах, – и при других социальных условиях были бы, может быть, лучшим украшением и славою общества своей страны… До свидания, ваше превосходительство, до приятного!..

* * *

Не успел он исчезнуть, как урядник вошел с новым докладом:

– Господин Свищов…

– Свищов… Свищов… – повторил молодой сановник, прищуренно взглянув на него, потом на потолок, – кто такой?..

– Не могу знать, ваше…

– А, вспомнил, знаю!

И веселая улыбка сложилась на губах Аполлона Савельевича:

– Проси!

«Московский браво» внесся гимнастическим шагом в комнату, склонил голову, шумно пристукнул каблуками и поднял вверх до высоты глаза свой