Дикие сыщики - Роберто Боланьо

— Что ты высматриваешь? — спросил я.

— Машину Альберто, — сказала она.

— За нами никого нет, — сказал Белано.

— Альберто как пёс, он меня чует по запаху, из-под земли достанет, — сказала Лупе.

Белано и Лима засмеялись.

— Подумай сама, как же он тебя выследит, если с самого Мехико я ни разу не сбросил скорость со ста пятидесяти.

— И утро настать не успеет, — сказала Лупе.

— Ну хорошо, — сказал я. — Что такое альба[130]?

Ни Белано, ни Лима не открыли рта. Наверно, все думали про Альберто, так что я тоже принялся думать о нём же. Лупе засмеялась. Букашки в глазах остановились на мне.

— Ну что, всезнайка, а теперь ты скажи! Что такое косарь, ты знаешь?

— Закрутка с травой, — сказал Белано, не оборачиваясь. — А что такое траченый?

— Что-нибудь старое.

— А троганый?

— Дайте мне, я отвечу, — сказал я, понимая, что Лупе проверяет не их, а меня.

— Хорошо, — сказал Белано.

— Не знаю, — сказал я, немного подумав.

— Ты знаешь? — спросил Лима.

— Не очень, — сказал Белано.

— Тоже, что тронутый, тюкнутый — псих, — сказал Лима. — Правильно. А тушкан?

Мы все трое не знали.

— Ну что же вы. Это же просто. Индеец, — сказала Лупе, смеясь. — А что такое маркиза?

— Тюрьма, — сказал Лима.

— А что такое Ксавье?

Мимо нас в направлении Мехико проехала колонна из пяти грузовиков, в ночи каждый из них напоминал обгоревшую конечность. Минуту в машине стоял только звук проезжающих грузовиков и запах горелого мяса. Потом шоссе снова погрузилось во тьму.

— Так кто же такой Ксавье? — сказал Белано.

— Полицейский, — сказала Лупе. — А план?

— Анаша, — сказал Белано.

— Эта специально для Гарсии Мадеро, — сказала Лупе. — Что такое петрушка на лапе?

Белано и Лима переглянулись и засмеялись. Букашки следили совсем не за мной, а за грозными переливами теней в заднем окне автомобиля. Далеко-далеко я увидел фары одной машины, потом другой.

— Не знаю, — сказал я, а сам представил рожу Альберто с подёргивающейся ноздрёй: идёт по следу.

— Золотые часы, — сказала Лупе.

— А крейсер?

— Чего тут, просто машина, — ответила Лупе.

Я закрыл глаза, я не хотел видеть букашек и прислонился к стеклу. В полусне мне мерещился чёрный крейсер Альберто, который всё прёт, а в нём прёт чуткий нос и парочка Ксавье на отдыхе, вооружённых всем нужным, чтоб сделать из нас отбивную.

— А перевозка? — не унималась Лупе.

Никто не ответил.

— Да тоже машина! — засмеялась она.

— Хорошо, Лупе, тогда скажи мне, что такое маникюрка? — сказал Белано.

— Это легко, психушка, — сказала Луне.

На минуту мне стало трудно поверить, что я занимался любовью С ЭТОЙ женщиной.

— А что такое завязать галстук? — спросила Лупе.

— Не знаю, сдаюсь, — неохотно сказал Белано, глядя в сторону.

— Да то же самое, что развязать, — сказала Лупе. — Хотя не совсем. Когда кто-то кому-то завязал галстук, то, значит, пришили, а если развязал, то, может, пришили, а, может, они вместе спят. — Её голос звучал так же авторитетно и непререкаемо, как если б она определяла антибахий в отличие от палимбахия.

— А что такое dar labiada, Лупе? — спросил Лима.

Мне немедленно пришло в голову, что это что-то из области секса, что-то вроде её мягких лядвий, которые я только трогал, а видеть не видел, лядвий Марии и лядвий Розарио. Мы летели со скоростью, как мне казалось, больше ста восьмидесяти в час.

— Ну, дать возможность, — сказала Лупе, косясь на меня, будто угадывала мои мысли. — А тебе, Гарсиа Мадеро, как кажется?

— Что такое подъёбка? — спросил Белано.

— Шутка, но очень обидная, бьёт по больному, — невозмутимо ответила Лупе.

— Чувак на винтах?

— Тот, кто колется, — сказала Лупе.

— А на соплях?

— Тот, кто нюхает.

— А попасть под паровоз?

Лупе взглянула сначала на него, потом на меня. Я почувствовал себя так, будто теперь букашки выпрыгивают у неё из глаз и падают мне на щиколотки. Встречная белая «импала», неотличимая от нашей, пронеслась в направлении Мехико. Пропадая в заднем окне, она погудела несколько раз на удачу своему близнецу.

— Попасть под паровоз? — сказал Лима. — Не знаю.

— Это когда пропускают через несколько мужиков, — пояснила Лупе.

— Ты права, Лупе. Групповое изнасилование, вот что это такое, — сказал Белано. — Всё-то ты, Лупе, знаешь.

— А попасть в блудную? Знаешь? — сказала Лупе.

— Ещё бы, — ответил Белано. — Вляпаться по полной программе, вот что это значит. Ещё это можно понять как угрозу.

— Не можно, а нужно, — сказала Лупе.

— Ну, так и как тебе кажется? — спросил Белано. — Попали мы в блудную?

— Да ещё как, чувачок.

Совершенно внезапно за нами пропали огни. Создалось впечатление, что в этот час мы одни рассекаем по мексиканским шоссе. Но прошло всего несколько минут, и вдали опять показался свет фар. Две машины. Расстояние между нами, как мне показалось, стремительно сокращалось. Я посмотрел вперёд, на ветровое стекло, испещрённое сотней разбившихся об него букашек. Лима держал обе руки на руле, и машина вибрировала, словно мы скачем по незаасфальтированной дороге.

— Что такое эписедий?

Никто мне не ответил.

Какое-то время мы ехали в молчании, «импала» неслась в темноте.

— Ну так расскажи уже про эписедий, — сказал Белано, не оборачиваясь.

— Погребальная песнь, — сказал я. — Не путать с тренодией. Эписедий имеет форму диалогического хорала. Размер сначала был дактиль-эпитрит, а позже — элегический стих.

Без комментариев. Голос Белано прорезался чуть позже:

— Черт побери, до чего же красивая дорога!

— Давай, Гарсиа Мадеро, еще нам вопросы! — сказал Лима. — Ну, а тренодия что?

— То же самое, что эписедий, за исключением того, что она не исполняется при погребении.

— Вопросы давай, — сказал Белано.

— Что из себя представляет алкеева строфа?

Собственный голос показался мне чужим, как будто вопрос задал кто-то другой.

— Алкеева строфа состоит из четырёх алкеевых стихов, — сказал Лима. — Два одиннадцатисложных, один девятисложный и один десятисложный. Впервые употреблена греческим поэтом Алкеем, поэтому так называется.

— Там не два одиннадцатисложных, — возразил я. — Там два десятисложных, один девятисложный и один трохеический десятисложный.

— Возможно, — сказал Лима. — В конечном итоге, один хрен.

Белано вытащил машинную зажигалку и закурил сигарету.

— А кто впервые ввёл алкееву строфу в древнеримскую поэзию? — спросил я.

— Ну это известно любому, — ответил Лима. — Ты знаешь, Артуро?

Белано держал зажигалку в руке и пристально её разглядывал, хотя сигарету он уже зажёг.

— Конечно, знаю.

— И кто? — спросил я.

— Гораций, — сказал Белано, воткнул зажигалку обратно и опустил стекло. Ворвавшийся ветер растрепал волосы Лупе и мне.

3 января

На подъезде к Кулиакану поели на бензоколонке — кто выбрал омлет, кто яичницу с ветчиной, кто глазунью