Перемещенные - Сания Биккина

– Ничего не понимаю. Но я узнаю, ладно. А вам удачи с фильмом. Позовете на премьеру?

– Конечно! – Мы все киваем, и я убираю штатив в сумку.

Съемки закончились, и материал, мне кажется, вышел отличный. Таскаем теперь посуду на кухню; чувствую себя совсем как дома – так уютно у нас все получается здесь. В дорогу мама Геры заворачивает каждому из нас по куску апельсинового кекса.

– Спасибо! У вас такие чудесные малыши, – на прощание говорю я. – Гера был такой же?

– Не знаю. Но наверняка он был милый. Это же Георгий. Он всегда милый.

– Как так – не знаете?

– Мы с ним позже познакомились. – Она видит мою растерянность, подмигивает и улыбается.

Это, конечно, требует усилий – сложить кусочки информации и сообразить, в каких случаях мамы не сразу знакомятся со своими детьми. Пока я стою столбом в дверях и мешаю остальным выйти, Гера проносится мимо нас по пути из гостиной в кухню, с него сваливается тапочка, он спотыкается и громко ругается.

– Георгий, проводи ребят, – говорит ему мама. – И пожалуйста, то, что ты сейчас сказал, – это не подходит для такой обстановки.

– Так ведь тапок слетел, я чуть не умер тут, я же… ладно, я постараюсь.

Гера берет куртку и почти силой выпихивает нас из квартиры. Мы вразнобой прощаемся и благодарим и наконец вываливаемся на улицу. Меня в машине ждет папа. Мы должны подвезти Еву и Майю. Остальные поедут на машине Мирика. Вот это люкс! Даже не мама, а просто водитель.

Я отвожу Майю и Мирика немного в сторону и шепотом спрашиваю:

– Он что, не родной сын?

– Он… – начинает Мирик.

– Я? – О нет, этот крик в ухо! Гера стоит прямо за мной. Провалиться бы сквозь землю! – Я очень родной. Что это я – не родной?

– Гера, я просто это… не знала, прости.

– Мама меня усыновила. Я же из детского дома. И тоже, кстати, из другой страны. Но я уже почти не помню это, привык.

– Прости…

– А что «прости»? Круто же. Я так рад.

– А малыши?

– Давида мама родила еще без нас. Ника – моя родная сестра, а другие две из Никиного детского дома, из одной группы. Нику сложно было забрать, а я очень просил. И когда мама смогла получить разрешение, она и девчулек забрала. Подумала, что им лучше будет у нас. Ну, оно и понятно. Вот так вышло. А теперь наш папа девчулек любит больше всех.

– Папа?

– Папа. Мамин муж. Знаешь, что такое папа? Мужик такой, за детей отвечает. Вот, у нас есть такой. Сейчас с работы придет.

Тут я вспоминаю, что нас ждут папа и водить, и мы рассаживаемся по машинам. Ева все время, пока мы были в гостях, старалась молчать и, видимо, очень устала от этого. Поэтому в машине ее не остановить. Она говорит без умолку, рассказывает, какая вкусная была еда, как она рада, как она ждет фильм и свою собственную историю в нем. А я, если честно, жду, пока девочки выйдут из машины и я смогу побыть с папой.

– Пап, нам надо поговорить, – начинаю я сразу, как мы высадили Еву.

– Давай.

– Я думаю уехать.

– Мы же про это говорили, родная. Сейчас не лучший момент.

– Да нет. Я уеду одна, к маме. Она меня заберет через неделю-две. Я буду жить с ней, а ты тут займешься своими делами. Новой семьей, новой девочкой. – Вот последнее я явно зря говорю, но как тут удержаться. Папа едва заметно закатывает глаза и барабанит по рулю.

– Так, а ты с мамой говорила?

– Да, она согласна.

– А ты сама хочешь? Ты ведь знаешь, как это будет?

– А я не знаю. Просто ты тут тоже как-то занят. И тебе, наверное, хочется новую спокойную жизнь. Новые отношения. Без меня. И я о тебе не забочусь совсем в последнее время. И тебе еще приходится проблемы мои решать.

Папа молчит. Едем в тишине. Вдруг он останавливает машину возле какого-то симпатичного квартала с гирляндами и гуляющими людьми.

– Хочешь кофе?

– Я? Кофе? Я же ребенок.

– Ну когда-то же надо начинать.

Мы идем в кофейню. Папа заказывает себе кофе и клубный сэндвич, подает мне меню. Гуляет на последние, я знаю. У него не так много денег. Я выбираю салат и травяной чай. Потому что я сытая. И потому что не собираюсь портить себе кожу и настроение бутербродом и кофеином на ночь. Меня иногда поражает, насколько взрослые недальновидные.

– Деля, детка. Я хочу, чтобы ты поняла одну вещь. – Папу отвлекает официантка с кофе, он забирает кружку, делает глоток. – О чем я?

– Что я должна понять одну вещь. Как кофе, не горячо? А ты наешься сэндвичем? Ты ел днем?

– А, вот да. Деля. Одна вещь – ты не должна обо мне заботиться. С чего ты вообще взяла, что тебе надо меня опекать?

– Как это? Я же твоя дочь!

– Вот именно. Родитель тут я. Я большой мальчик, могу сам поесть, сам про свое настроение подумать. А у тебя переходный возраст, вообще-то. Займись этим. Что там у вас в этом возрасте?

– А у тебя плохое настроение? Это из-за нее, да?

– Делика, я серьезно.

– Я же вижу, тебе грустно.

– Так это нормально! Нормально, когда в такой ситуации грустно! Мне было страшно за тебя. И я злился, что не остался там. Ты же видишь, мужчин в лагерях почти нет, все остались там. А я уехал. Да, я злился. Потому что я и не мужчина, выходит.

– Ты – очень мужчина. – Папа точно мужчина, он ответственный. И добрый. Я считаю, это очень по-мужски.

– Это отдельная тема. Потом ты тут в школу как-то странно пошла. И работу было трудно искать. И документы. И за здоровье твое переживал. Все не складывалось. Но я взрослый. Может, я не очень мужчина, – он дернул щекой, – но я твой папа. Я должен решать эти вопросы, а ты должна учиться и думать о будущем.

– Но нет же будущего. Застряли тут.

– Нет будущего у тех, кого не спасли. А у тебя есть. И тебе надо начать уже жить.

Мешаю ложкой чай. Пахнет травой, прогулкой на природе. Тоской по детству. Ни пить, ни есть совершенно не хочется. Какая-то жуткая усталость. Но хорошо, что мы говорим. Хотя папу мне сложно понять.

– Может, тебе теперь не нужна моя забота просто потому, что у тебя