Девушка с кувшином молока - Маттиас Роземонд

Кат задумывается. На углу Ауде-Делфт она замирает. По воде скользит баржа, груженная пивными бочонками. Гребец направляет ее вперед.

– Я не согласна.

– Вот как?

– Ты стоишь и любуешься рябью на воде, когда нам срочно нужно делать другие дела, – выпаливает жена одним махом.

– Ты вышла замуж за художника.

– Да я уже поняла!

Слова звучат резко.

– Ну, и куда мы идем? – спрашивает она наконец.

– В смысле моей живописи?

– И в этом тоже, но я имею в виду сейчас, на прогулку.

Мы нерешительно топчемся на углу.

– Куда скажешь.

Кат сворачивает направо и ныряет в арку слева, двигаясь в направлении монастырского дворика, где липы стоят все в золоте.

– Работа продвигается неплохо, но могло быть и лучше.

– Ты молодец.

– Вот как?

– Я было подумала, что ты решил завязать с живописью.

– С чего бы вдруг?

– Ты сам так говорил пару раз.

– Не стоит принимать всерьез все мои речи. Иногда я отчаиваюсь из-за того, что работа занимает так много времени. Я теряюсь в деталях, потому что хочу добиться такого же сходства, как у Карела.

– Какого Карела?

– Я имею в виду господина Фабрициуса.

– Ах, вот что. Конечно, он признанный мастер.

Вдоль городской стены крутятся лопасти мельниц.

– Он мой образец для подражания. Нет ничего лучше, когда зрителю хочется протянуть руку, соблазнившись фруктами на твоем полотне! Его рот наполняется слюной. Да, мы обманываем, но ведь и зритель хочет обмануться. Получается что-то вроде игры.

– Вроде игры, – с неохотой повторяет Кат.

Знаю, что она лучше поговорила бы о делах, чем об играх.

Однажды после нескольких недель возни я закончил писать вазу с фруктами. Кат вошла в мастерскую и выпучила глаза. Я не дождался не то что похвалы, но даже доброго слова. Жена заявила, что я мало продвинулся с ее прошлого визита. Если бы она пригляделась, то заметила, что кисть винограда выступила из тени и на ягодах теперь можно было различить три оттенка зеленого, не говоря уже о трещинках и световых акцентах. Виноградины были совсем как настоящие!

Помимо этого, зеленый рефлекс отражался в бокале, стоящем рядом. «Мало продвинулся»… Это ж надо такое сказать! В конечном итоге такие тонкости придают холсту смысл существования, однако различие между хорошим и превосходным не заметишь взглядом поверхностного наблюдателя. Кат сперва хочет дождаться, пока какой-нибудь знаток заявит, что Вермеер пишет отличные картины, вот тогда она к нему присоединится.

Позже я услышал, как она плачет в соседней комнате. Ее горе рвало мне душу. Бедняжка и вправду была сильно разочарована. В тот момент я всерьез задался вопросом, не лучше ли было выбрать другое ремесло. Если мои виноградины не убедили Кат, кого они убедят? К чему продолжать бесплодные попытки? Все равно мне не стать самым известным художником Делфта. Я пошел к жене, положил руку ей на плечо и совершенно искренне сказал, что понимаю ее. Она должна так же гордиться моей работой, как и я сам.

Две недели спустя все изменилось. Как только Кат заметила, что от безделья мной овладела апатия и что я никак не могу решить, за какое дело взяться, то упросила меня – пожалуйста, пожалуйста – снова взяться за кисть.

Второй раз, когда я был сыт по горло своим ремеслом, случился прошлой весной после скандала с моей бордельной сценой. Вообще-то картина подразумевала собой моральное наставление, коих тысячи пишут по всей Республике, однако половина делфтских овец заблеяла, что господин Вермеер преступил границы допустимого. Разумеется, они охочи до скандалов. Немалую роль сыграло и мое обращение в католическую веру. В вопросах морали католикам веры нет. Протестантскому художнику никто бы и слова не сказал.

Со всех сторон мне советовали не брать в руки кисть, пока все не уляжется. Один из четырех бургомистров даже остановил меня на улице, чтобы сказать об этом.

Я прислушался к его совету, однако спустя пару недель ко мне явился Ван Рейвен, и я изменил решение. До него никто и словом не обмолвился о качестве самой работы.

Ван Рейвен наслушался сплетен и захотел своими глазами увидеть источник. Ранним утром, пока на постоялом дворе еще было тихо, он зашел ко мне. Сперва вдоволь насмеялся над ограниченностью местных сплетников, а затем серьезно обсудил композицию и заметил, что рука, лежащая на груди, пожалуй, слишком велика, а сама сводня как-то неловко торчит на заднем плане. Стол со скатертью, по его мнению, вышел слишком плоским и отвлекал внимание от самой сцены.

Я выслушал его со всем вниманием. Ван Рейвен недаром преуспел в торговле искусством побольше прочих в городе. Он пошел наперекор общественному мнению, заметив, что я проделал большую работу. Сцена на полотне, кстати, его нисколько не покоробила. Этот человек отнесся ко мне как к мастеру своего дела, а не к похотливому сластолюбцу, коим я вовсе не являюсь.

Он дал мне пару советов. Самое странное, что он словно нисколько не сомневался, что я снова примусь за дело. Я так и поступил, хотя из-за суматохи тех дней и вызванного ею недосыпа упомнил далеко не все из его предложений. Самое главное, что отложилось в моей голове, – нужно давать свету больше места. Свет, пространство и интимность.

Когда Ван Рейвен снова нагрянул, чтобы посмотреть на портрет Кат, к моей досаде, выяснилось, что я запомнил далеко не все из того, что было сказано.

Мы с Кат вышли из города через ворота Схоолпоорт, пройдясь по деревянному мосту, и побрели дальше по песку на набережной. Слева – город, справа – поля, где летом отбеливают лен. Облака в небе напоминают цветную капусту. Кат перечисляет мои качества: ленивый, одержимый, нелюдимый.

Глубже засовываю руки в карманы. Уже неважно, куда мы идем, важно вывести этот разговор в спокойное русло, хотя у Кат, похоже, другие намерения, у нее самой внутри все свело таким же точно узлом, как у меня, по голосу заметно.

Показываю на детишек, занятых игрой: нужно подбросить мяч как можно выше и собрать побольше камушков, пока он не коснется земли. Интересуюсь, играла ли Кат когда-нибудь в такую игру, но она меня даже не слышит.

Ладно, зачем оттягивать дальше?

– Кат, я все решил.

Она поднимает на меня взгляд – впервые за всю прогулку. Он выражает совсем не то, на что я надеялся.

– Ты и твоя мать должны ясно понимать мою позицию.

Начало положено,