Дворики. С гор потоки - Василий Дмитриевич Ряховский

— Жалеют тебя бабы, оттого и слушают. Но это и хорошо! — Она тряхнула коротко остриженными волосами и глянула на Матюху с прежней веселостью: — Будешь работать в колхозе, разовьешься, женишься. Ведь верно?

— Все может быть.

Клаша, сама того не зная, коснулась больного места. Матюхе стало скучно, и он вяло пожал протянутую руку. На спуске он постоял с минуту, проследил, как белое платье Клаши исчезло в кустах, потом сел на поддевку и съехал по длинному откосу вниз. Выгоревшая трава была скользкая: Матюха, царапаясь пальцами по земле, быстро миновал пологое место, а к самому спуску скорость увеличилась, он съерзнул с поддевай, не удержался и шлепнулся в каменистый проток.

— Вот это звизнулся!

Он хотел было посмеяться над своей неудачей, но ему сейчас же вспомнилась недавняя грусть, Санька, и он, туго сжав челюсти, отряхнул поддевку, пошел извилистым протоком, оступаясь на камнях.

Санька с каждым днем все больше занимала его мысли. Все прежние доводы, которыми он убеждал себя в том, что она ему не нужна и что он никогда не любил ее по-настоящему, теряли свою убедительность.

Со времени свадьбы он видел ее всего один раз. Она шла лугом с мешком травы на плечах, сверкая голыми икрами. Он заметил, что бабий наряд к ней очень шел, в кичке она выглядела высокой, какой-то по-особенному просторной и теплой.

Был слух, что Тишка ее избил, потом пришел к Горюну, переколотил в избе окна. В полевых хождениях Матюха представлял себе Саньку плачущей, с мокрыми дергающимися губами — видение это было очень реально, он встряхивался и сжимал кулаки.

Стойло стояло у Дона. Подпаски спали у канавы, раскидавшись на спинах с задранными до пупа рубахами, и на их лицах лениво бродили зеленые навозные мухи. Матюха сел в сторонке и закурил. Его тело морил сон, но по солнцу близился выгон, и ложиться было не к чему.

На той стороне купались бабы, а ловившие рыбу ребятишки мешали им выйти из воды, стояли около самых рубах и не хотели уходить. Невдалеке от стада, на плоту, звонко била вальком баба. Матюха в раздумье пошел берегом, сбивая ногой камни в воду, поглядел на юрких живцов, стайкой тыкавшихся в береговой ил, спугнул крякнувшую с перепугу лягушку. Вот и плоты. Валек с раскатистым выстрелом ударялся в мокрые рубахи, и ему отвечало долго стонущее в берегах эхо. Матюха поднял глаза и замер: на плоту стояла Санька. Он задержал дыхание, помыкнулся было незаметно уйти назад, но Санька неожиданно распрямилась, оправила платок и обернулась в его сторону. Матюха от неожиданности потерял голос и сипло выговорил:

— Я и не узнал тебя… Здорово живешь.

— Здравствуешь.

Санька досадливо наклонилась и принялась бить вальком часто и со злобой. Матюха поглядел на трепыхающийся хвост подоткнутой паневы, на белые ноги Саньки, перетянутые под самыми коленками коричневыми подвязками, и ему захотелось вызвать ее на разговор, послушать ее голос, о чем он с тоской мечтал в поле. Он придвинулся к ракитнику, взялся за тонкий прутик и, срывая один листок за другим, сказал:

— А я тебя еще не проздравил… А, молодая?

Санька, не разгибаясь, буркнула:

— Без тебя проздравили.

— Что ж ты серчаешь-то?

— А ты не приставай! Иди своей дорогой!

Санька повернулась к нему задом и начала вывертывать подштанники. Матюха поглядел на ее спину, на плечи, которые он недавно еще обнимал и согревал поддевкой, решительно шагнул к Саньке и прерывисто выдохнул:

— Сань!

Она смолчала, только дольше чем следовало вертела в руках серую ветошь.

— Неужели я тебе врагом стал? Разве я…

Санька вдруг повернулась к нему, глаза ее округлились слезовыми колечками, она выговорила тихо и с силой:

— Без тебя, Мотя, тошно… Чего ты меня мучаешь?

Он схватил ее мокрую руку, потянул к себе и задохнулся.

— Знаю, тошно… Раньше знал я, что тебе тошно будет, а…

Санька сглотнула слезы и отдернула руку.

— Ну, иди… Еще увидят…

Матюха покорно удалился. Он ни разу не оглянулся на Саньку. С него было довольно. Остаток дня он был весел, шутил с подпасками, рассказывал им длинные путаные сказки и даже разрешил прокатиться на поповой корове.

Этот день был для Матюхи самым радостным. Он чувствовал, какая в нем таится любовь к Саньке, и любви этой не будет конца.

С этого дня он вечерами все ждал чего-то, долго сидел на завалинке своей избы, потом проходил на село, чутко прислушивался к каждому шороху, присаживался на крыльцах к девкам и опять уходил в поисках непонятного, того, что должно непременно случиться.

Была тихая, оглушенная треском кузнечиков ночь. Половинчатая луна тихо взбиралась на небесный взлобок, встретила на своем пути облако и, усталая, окуталась в его синие пуховые недра, надолго успокоилась там. Уже отметили благодатность ночи полночные петухи. Матюха брел садами, не замечая дороги: текли и текли мысли, как ночные часы, пересыпанные далеким ржаньем лошади, шорохом потревоженной в листве птицы, лягушечьим выкриком. Попробуй, собери эти звуки и восстанови!

У поповой дорожки его окликнул голос. Матюха не подумал сразу, что это зовут его, не отозвался, но голос прозвучал еще раз отчетливее, и Матюха с забившимся сердцем присел между яблонь, всматриваясь в глубь дорожки. Санька выплыла из мрака неожиданно, ткнулась в руку и сдавленным шепотом сказала:

— Оглох, что ль? Звала, звала…

— А я…

Матюха тряс руки Саньки, переступал с ноги на ногу и не знал, что сказать и что делать. Санька решительно тронулась в глубь сада и позвала:

— Иди сюда.

Матюха тянулся к ней руками, спотыкался и обрывисто шептал:

— Как же это ты? А?

У плетня Санька задержалась и все тем же строго-предостерегающим шепотом ответила:

— Уехал мой-то в Чернаву за товаром в потребиловку. Иди за мной. Не обдерись.

Они перебрались через плетень и очутились у Горюнова шалаша. Санька стала у черного лаза в шалаш, передохнула и невидно усмехнулась.

— Поджидал-то кого? Меня или Клашу? Новую зазнобу нашел?

— Клашу? — Матюха растерянно развел руками. — На кой она мне… Да разве ей такой нужен?

— Они, московокие-то, никем не брезгуют.

Голос Саньки вдруг стал жесткий, и в нем послышалась злоба. Матюха тронул ее за локоть, обжег пальцы и попросил:

— Не надо… Что пустяки… Ты про себя лучше скажи. У меня сердце по тебе изболело. Верное слово.

— Мать с отцом сбили за Тишку… Нужда заела их совсем. Ждали поддержки.

— Хороша поддержка… Бил он тебя?

Санька долго не отвечала. Закинутая назад голова ее была похожа на белую каменную маску.