Дворики. С гор потоки - Василий Дмитриевич Ряховский

Мужики выслушали ее, потоптались, а Андрюха Гусев вдруг сдернул свою шапку и повернулся к кругу.

— Ребятушки! Фекла верно говорит. Нам на партии делиться — только друг друга изводить. Не гоже так. Есть колхоз, соединились, так надо или всем или никому. Ведь это что же на самом деле? А тут хорошо будет всем и плохо — никто не в обиде.

Федот протискался к Андрею, взял его за плечи и неожиданно поцеловал в мочальную, длинную бороду.

— Верно, дед. За доброе слово тебе спасибо.

Его взволнованный шепот перебили дружные выкрики мужиков:

— Чего, на самом деле? Федот Егорыч, пиши всех! Заодно! Мы им тогда покажем, как спичками швыряться!

— Кол в бок!

— К дьяволовой матери из села!

— А-а-а!

Этот крик держался в воздухе с минуту. Все задержали дыхание и сразу сказали:

— Тишку пымали!

Матюха открыл глаз. Сквозь сковавшую все тело тупость и безразличие огненным язычком пробилась злоба. Ему захотелось двигаться, увидеть, что будет с Тишкой, он в бессилии застонал и скрипнул зубами. К его лицу наклонилась Санька, дохнула на него теплом и сглотнула слезы. Матюха различил ее темный взгляд, на кончике носа мелькнул желтый отсвет огня, и ему стало до грусти покойно, он попробовал улыбнуться и прошептал:

— Вот как меня извозили! Весь состав смяли!

Санька еще ниже склонила голову, губы ее касались его ресниц:

— Говоришь, значит, жив будешь.

Она положила ладонь на лоб Матюхе, — от нее пошел легкий холод, и в голове перестала колотиться кровь. Матюха закрыл глаза. Мимо них протопало множество ног, в стороне с громким сапом колотили обо что-то, и тихо ныла земля.

Санька ровным шепотом сказала:

— Тишку с Васькой бьют.

И голос Федота:

— Бросьте! Кому говорят? Граждане, у нас есть суд, судить будем! Зачем же самоуправство такое?

Ему ответили десятки голосов:

— Суд — судом, а дело — делом!

— Собака дурная!

— Из него душу вытрясти, из мотыги!

Опять слились голоса, и опять ныла и ухала земля. Совсем рядом плачущим голосом закричал Садок:

— Увечить людей нельзя! Прав нет!

— А тебе есть право! Ты права знаешь?

— Я? Ты что мне тычешь? За самосуд ответите! Я так не оставлю…

Прошаркали ноги, и неожиданно над самой головой Матюхи Садок закричал новым, обрывавшимся от злобы голосом:

— Ты! Ты чего ж тут обтираешься? Не видишь, мужа бьют?

Матюха почувствовал, как пальцы Саньки тисками сжали его лоб. Она дернулась и, вскочив на ноги, крикнула во весь голос:

— Бьют — за дело! Тебе бы вот тоже дать в морду, ты стал бы знать!

— Что ты, аль взбесилась? — Голос Садка упал и преисполнился укоризны.

Но Санька, как оторвавшаяся от земли, потеряла сдержанность, кричала все сильнее и отрывистее:

— Я-то не взбесилась… А ты! Я знаю! Дядя Федот! Они подожгли! Я слышала!

Шаги, как в яму камни, подкатились к Матюхе. Послышался голос Федота:

— Что вы, озверели, что ли? Уговору не знаете! Что тут такое?

Голос Саньки мотался, как полотно под ветром, то припадал к земле, то отчаянной звонкостью поднимался ввысь:

— Они… Я боялась, не догадывалась… Но теперь чую, они все подделали. Дядя Федот, ей-богушки, они. Третьего дни сговаривались у нас за двором. Садок, Сальник и Тимоха. До полночи шептались. Они подожгли. Этот вот говорил, что раз Тишку будут судить за спички, так на него и не подумают. Что? Не так?

Федот ляскнул зубами и медленно выговорил:

— Та-а-ак…

Мужики, еще не обнявшие догадкой оборванной речи Саньки, тягостно молчали. Взмыл жалобный вопль Садка:

— Ты докажешь? А? Ты докажешь? Эх ты, паскуда лихая!

— Не выражаться! — Федот грозно цыкнул и, широко вздохнув, заговорил: — Я, граждане, и без Саньки думал так. Вот что значит раскол-то в нас. Если б мы, как сейчас вот, все сдружились, было бы так? Не было б! Мы б их скрутили!

За бугром ширилась заря, потянуло холодом. Искры пожарища потеряли свою багряность, меркли под серым пеплом. И речи мужиков, усевшихся на бревна, звучали деловитостью. Матюха, с трудом удерживаясь от приступов забвения, слышал отголоски мужицких разговоров — они радовали его. А может, это потому, что Санька сидела рядом, гладила его щеки и говорила тихо, почти неслышно:

— Теперь уж я с тобой буду… Верно, Матюша?

Он морщился от боли, старался найти нужные слова, но их не было; в груди, перебивая режущую боль, родилась дрожащая теплота, и он тихо заплакал.

XXII

Всякая радость не полна, если не разделишь ее с другим, она, как выпитое в одиночку вино, туманит голову, клонит к покою. И наоборот — вынесенная из тесноты груди, облеченная в крылатые слова, рождает дерзостность, развязывает силы, и человек тогда думает, что сможет повернуть землю.

Коротков после собрания чувствовал себя как в тумане от крепкого хлебного кваса. В нем проснулось ненасытное желание говорить с кем-нибудь о себе, о своих, развернувшихся до невероятной шири, планах, хотелось петь, кричать, двигаться.

В тот вечер дотемна стожили сено. Работали все, не исключая конторщиков.

Стручков в ударном порядке хотел покончить с сеном, чтобы наутро сделать закос ржей.

Работа была веселой, дружной и неутомительной. Коротков подавал вилами на стог, норовил захватить в навилень полвоза, — поднимать пухлые охапки было совсем не трудно, только сено не держалось, текло с рожков вил и сыпалось на голову, за раскрытый ворот рубахи, липло и кусало кожу.

Возбуждение объединило всех, недавние споры были совсем забыты, шутки вызывали общий смех, и даже нелюдимый Лягин, забравшийся на вершину стога, кричал Короткову миролюбиво и поощрительно:

— Здоров ты, черт! Завалил совсем!

А на другом стоге, среди обминавших сено полеток, орудовал Стручков. Девки бросали в него сеном, он, еле удерживаясь на зыбучей почве, размахивал руками, ругался на девок притворно и не зло. Когда подошли последние фуры, девки бросились на Стручкова кучей, свалили его с ног, визжали, ойкали, и откуда-то издалека доносило крик Стручкова:

— Отстаньте! Лошади! Затискали! Ого-го!

С гумна шли при звездах, шли тесной толпой, и Коротков почувствовал, что никому не хотелось первым отделяться от гогочущей, расшалившейся артели.

Уснул Коротков как подрезанный, не смог даже почистить зубы, и, когда утром загремел водовозкой новый водовоз, он вскочил с кровати, твердо убежденный в том, что он только завел глаза.

Трактора,