Лестница Ангела - Элина Курбатова

Мужская рука тянется к пульту управления. Одно нажатие крупного, жилистого пальца – и гаснет первый экран.

«Файл удален».

Второе нажатие – и вот уже нет средневековой женщины и ее престарелого мужа.

Третье – исчез перепачканный кровью халат хирурга.

Еще нажатие, еще одно – и наконец все экраны молчат. Черные глазницы мониторов отражают лишь красивое, скуластое лицо Сизифа.

«Файл удален».

Черный костюм сидит на нем отлично. Воротничок немного душит и натирает кожу. Сизиф всегда усмехается, когда чувствует это. Столько времени прошло, а ему все кажется, будто что-то может натирать его давно не существующую кожу.

Закончив удалять файлы, Сизиф откидывается на спинку стула. Он оглядывает свой кабинет, который так и не стал ему домом. На столе стоит чашка с недопитым кофе. Сизиф берет ее и выливает содержимое в цветочный горшок, стоящий тут же, возле кипы бумаг.

«Считай, это мой прощальный подарок», – говорит он растению, которое странно выделялось в стерильно-белой обстановке кабинета.

– Не будешь скучать по ним? – скрипучий, хорошо знакомый голос выводит Сизифа из размышлений.

Иуда. И как всегда не вовремя.

Иуда проходит в кабинет и плюхается на белый диван. Мягкие подушки послушно принимают его тело, выпустив прохладный воздух. Точно так же делали диванные подушки в доме бабушки Сизифа, когда он, еще мальчишкой, прыгал по ним.

Или нет… может, это была совсем не та бабушка, из какой-то совсем другой жизни?

– Не буду. А стучать тебя мама не учила? – отвечает Сизиф, не оборачиваясь.

Он что-то ищет среди бумаг на столе.

– Один из наших утверждал, будто помнит каждое лицо, – продолжает Иуда, довольно потирая руки. – Как родное, так сказать.

Сизиф усмехается.

– Ничего, это быстро проходит.

Маленькие серые глаза Иуды обшаривают кабинет и останавливаются на десятках благодарностей в пыльных рамках.

– Сколько же у тебя этих благодарственных грамот? – присвистнув, говорит он. – Заберешь с собой?

– Насколько я знаю, подтирать задницу мне там не понадобится. Так что можешь оставить себе.

Сизиф медлит, бросает взгляд на грамоты, а затем продолжает. Тихо. Больше для себя:

– Там, куда меня переводят, ничего не понадобится…

Он встает и ловит взглядом свое отражение в одном из черных, слепых экранов. Проводит рукой по подбородку. Пальцы колет двухдневная щетина… удивительно все-таки, как хорошо его подсознание помнит и воссоздает все эти мелочи.

– Даже это, – тихо говорит он, разглядывая свое лицо.

Диван издает скрип – и подушки будто бы всасывают воздух, как всплывший на поверхность утопающий. Иуда встает, подходит к благодарностям. Стирает пыль рукой. Потом прикрывает тощим пальцем имя Сизифа. Безымянная благодарность явно радует его больше. Может, кто подумает, что они его?

– Уже решил, куда отправишься? – спрашивает Иуда, задевая плечом одну из рамок на стене.

Рамка повисает криво – Сизиф чувствует такое даже спиной.

Ничего. Это уже не его кабинет.

К черту всю симметрию этого мира.

– Естественно. Наверх, – Сизиф расстегивает узкий воротничок и делает глубокий вдох. – Что бы там ни было.

Иуда хмыкает себе под нос.

– Да что там может быть? Скукота одна. Ни страсти, ни грязи. Вот я, когда наберу все очки, – он стучит по экрану странных, похожих на электронные, часов на руке, там высвечивается: «20 %», Иуда мечтательно потягивается, – найду какое-нибудь потрясное местечко на Земле, выберу жизнь подольше, так сказать. Может, стану кинозвездой или королем. У них же еще есть короли, да?

Слушая Иуду вполуха, Сизиф достает связку ключей – настолько непохожих с виду, будто бы они от всех замков сразу: такие разные по цвету, форме, размеру – должно быть, даже из разных веков. Он открывает верхний ящик своего рабочего стола, сосредоточенно перебирает бумаги, которые, как и все в его кабинете, лежат идеальными, ровными стопками. Сизиф достает со дна ящика объемную замусоленную папку.

– Поделился бы, – говорит Иуда, пристально глядя на Сизифа, – в чем был твой секрет?

Сизиф пролистывает папку, затем сгребает в кучу оставшиеся в ящике бумаги. И через мгновение все эти аккуратные, исписанные таким ровным почерком листы оказываются скомканы.

Сизиф подходит к камину и бросает бумажный ком на догорающие угли. Огонек, почти умерший на обглоданных поленьях, начинает теплиться чуть ярче. Набрав побольше воздуха в несуществующие легкие, Сизиф раздувает огонь. Черно-серые невесомые хлопья золы вместе с волной жара обдают лицо… да, он еще помнит это горячее ощущение на коже, когда дуешь на угли. А вот запах… запах костра, привкус золы на языке – все это уже почти стерлось из памяти. Поэтому он не ощущает ничего, кроме жара.

– Мои секреты тебе не нужны. Им давно пора умереть, – бросив прощальный взгляд на тлеющие листы бумаги, столь заботливо и убористо исписанные его рукой, он добавляет совсем тихо, – и не только им.

Иуда подходит к освободившемуся столу Сизифа и садится на неудобный жесткий стул. На лице отражается недовольство. Он ерзает, прикидывая, чем заменит эту деревяшку, принимает важную позу и, усмехнувшись, поглаживает столешницу и пульт от экранов.

Он толкает в сторону горшок с засыхающим растением. Возможно, запах кофе, исходящий от земли, привлек его внимание, а он и не заметил.

– И это не возьмешь?

– Оставь себе. Зеленый гармонирует с цветом твоей кожи.

Иуда ухмыляется.

– Очень смешно, так сказать. Смотри не напортачь напоследок.

Сизиф криво улыбается: уж он-то не напортачит. Он столько ждал этого дня. Дня Великого перехода. И цена была немаленькой. Совсем не маленькой.

Сизиф кидает связку ключей Иуде. Та пролетает мимо неуклюжих пальцев нового владельца, с грохотом распластавшись на столе. Будь здесь все настоящее, на столешнице остались бы вмятины, но их там нет – Сизиф уверен. В конце концов, это больше не его стол, а уж у Иуды не бывает ни царапин, ни вмятин. Эти жалкие напоминания о настоящем мире: царапины, пыль, сколы, почему-то упорно лезут именно из Сизифа – человека, который многое бы отдал, чтобы прошлое замолкло навсегда. Он, собственно, и отдал.

Сизиф отворачивается от Иуды и идет к двери. Через несколько минут все закончится. Новый мир откроется перед ним. Мир, в котором все будет иначе.

Сизиф берется за дверную ручку, когда звонит телефон.

– Кто… э-э-э-э, кто возьмет, так сказать? – невнятно спрашивает Иуда.

Сизиф оборачивается: сменщик вопросительно смотрит на него. Телефон продолжает надрываться.

– Считай, меня тут уже нет, – бросает Сизиф, усмехнувшись.

Иуда отвечает на звонок с гордым и самодовольным видом:

– Кабинет Иуды. Слушаю, так сказать, – повисает пауза.

Сизиф уже почти закрывает за собой дверь.