Канны для ванны - Александр Викторович Тюжин

Но, главное, это значило, что кранты моей мечте. То есть я уже, можно сказать, совсем не человек, раз даже мечты у меня больше нет. Не нравилось мне это. И тогда я взял телефон и позвонил Новикову. Новиков – это мой друг, если вдруг вы не поняли.

Саня, как всегда, долго не брал трубку. Видимо, спал или делал вид, что спит, чтобы родичи его не припрягли чистить картошку. У них какой-то фетиш – чистить картошку. Соберутся все вчетвером и давай начищать, кто быстрее. Вроде не белорусы, а картошку любят. Наконец длинные гудки сменил заспанный голос Новикова.

– Алло.

– Ну ты, притворщик-самоучка, хорош подушку мять.

Он почему-то обиделся.

– Да я с ночной.

Новиков работал охранником в супермаркете. Тот, кто нанял Саню на работу, либо ущербный, либо у него шикарное чувство юмора. Из Новикова охранник как из меня Том Круз. Наверное, Павел Воля в три раза толще моего товарища. Но Саня решил качаться, купил себе штангу и гантели. Только наличие штанги никоим образом не значит, что он о ней вспоминает, берет и качается. Она пылится под его кроватью вместе со многими вещами, которыми Саня когда-либо решал заниматься.

Когда мне бывает грустно, я хожу в супермаркет, смотрю, как он старательно выполняет свои обязанности; как ходит по пятам за покупателями, делает суровое выражение лица, выглядывает из-за углов с целью словить подозрительного посетителя, который три раза обошел полку с консервированным горошком, но так ничего и не взял; и у меня сразу поднимается настроение. Однажды Новиков поймал-таки одну несчастную старушку, которая пыталась утащить коробку нарезного сыра, и потом с гордостью всем рассказывал. Есть чем гордиться, если учесть, что ежемесячно из их магазина выносят товаров на тридцать пять штук. Я сам лично стащил банку тушенки. Но Сане об этом лучше не знать, поскольку это был эксперимент, и как раз в его дежурство.

Словом, товарищ обиделся на меня и сердито дышал в трубку.

– Это не отмаз. В совке все на заводе вкалывали, потом учились, а ночью в клубы на танцы ходили, и никто днем не дрых.

– Санчас, перезвони потом, – беспомощно вздохнул Новиков.

– Нет, нет, Новиков. Я не могу потом. Мне сейчас надо, – запротестовал я. – Потом может быть поздно.

– Вот блин! – снова вздохнул товарищ. – Ладно, подожди минутку, пойду умоюсь, а то спать нереально хочется. – И в трубке стало тихо.

Санина минутка длится минимум пять. Зная это, я сам пошел в ванную и решил освежить голову. Как-то не по себе мне стало от мысли о конце света. Холодная вода быстро привела меня в чувство. Через минутку и Новиков вернулся к трубке.

– Ну, что там у тебя? – буркнул он.

– Что ты думаешь о календаре майя?

– Фигня все это. Никакого конца света не будет!

– Ну вот и ты тоже.

– Что я тоже? – не понял Новиков.

– Тебе хорошо, у тебя день рождения в июле. А у меня 21 декабря!

– Да хоть третьего октября! При чем тут день рождения?

– Да при том, что, будь у тебя днюха 21-го декабря, ты бы тоже сейчас напрягся.

– Хм, – только и ответил он.

– Понял, да? – не унимался я. – Я прямо чувствую, как вселенная хочет мне сподлянить. Рассчитываешь на вечеринку? А фиг тебе, вот тебе потоп, или землетрясение, или пожар, или метеорит, или еще что. Веселись на здоровье!

– Да ладно тебе грузиться.

– Хорошо тебе, июльскому.

– Говорю же, не будет ничего такого!

– Зуб даешь?

Он подумал немного.

– Нет. Не даю.

– Вот видишь! Тебе зуба жалко. А что мне тогда делать?

– Да ничего не делай! То же, что и все.

– Вот! Вот! – вскрикнул я.

– Что вот?

– Вот тема!

– Че-то я не въезжаю, – пожаловался Новиков.

– Помнишь про мою полку?

– Опять про «Оскар», что ли?

– Про Канны. Дело не в этом. Я вдруг понял, что если миру каюк, то нельзя вот просто так сидеть и говорить: «Да-а-а, миру трындец» – или так же спокойно отвечать: «Да нет, какой трындец? Никакого трындеца нет». Нужно что-то делать!

– И что ты хочешь делать?

– Я сниму фильм. Фильм про это все. Про людей, которые живут и гадают, последний это их год или нет.

– А если последний, то на фига им твой фильм? Кто его смотреть будет?

– Как кто? Я отправлю его в Канны. Мне дадут премию. Пусть я подохну, но лучше, если это произойдет с «Пальмовой ветвью» на моей полке, чем с мыслью: «На этой полке могла стоять „Пальмовая ветвь“ и смотрелась бы великолепно».

– Ты придурок.

– А я хотел взять тебя в помрежи.

– Хм.

Видимо, должность помрежа его привлекла.

– Ладно, давай до вечера отложим. Меня вырубает. Как проснусь, я звякну.

– Слабак! – сказал я и повесил трубку.

Интернет – это, конечно, болото. И я не особо люблю в нем лазить, потому что там тоже нужно до фига читать, но, с другой стороны, без него хрен обойдешься. Особенно, если ты такой неудачник, как я. Все фрилансеры – неудачники. А я, к великому моему сожалению, фрилансер. Это вообще жуть. Угораздило меня родиться в России и стать фрилансером. Как еще можно назвать людей, которые получают по 5 рублей за отзыв, по 30-40 за статью и столько же за полчаса тыкания на кнопки, отвечая на тупейшие вопросы: «Пьете ли вы квас зимой? Готовы ли вы покупать сигареты по такой цене или вы считаете ее заниженной? На какой иномарке вы ездите?» Если бы я ездил на иномарке, с какого перепуга я стал бы просиживать часами перед монитором за ваши жалкие сорок рублей? Что-то я с трудом представляю Романа Абрамовича, участвующего в вашем соцопросе. К счастью, у меня немного иной профиль работы. Я вроде как дизайнер. Вроде как, потому что ни черта этому не учился. Просто с детства неплохо рисую, вот и подрабатываю: кому иллюстрации замучу, кому логотип накорябаю, кому дизайн обложки зафигачу. На Гоа, конечно, с моими гонорарами не слетаешь, но в целом крутиться можно. Если перевести на язык соцопроса, отношусь к категории: «денег хватает на еду и мелкие расходы, но я не могу позволить себе покупку новой бытовой техники». Но так мало кто пишет. Потому что в следующий раз тебе вообще ничего не пришлют, а это значит – все, конец, ты же не сможешь прожить без их спасительных сорока рублей за 15-20 минут твоего драгоценного времени.

Мне нужно было придумать