Неудобные люди - Ярослав Жаворонков

– Да всё нормально, чего ты, – отвечал он и полоскал взгляд где-то в снежных ноябрьских лужах.

– Ну я же вижу, – и Настя, подавшись вперед, давила сапогами эти пюреобразные серые комки, где, по ее расчетам, болтался взгляд Сережи.

– Слушай, вот об этом я хотел сказать, – выдохнул, когда не спеша отошли от школы. – Ты же знаешь, что тебе необязательно здесь работать?

Она не поняла, о чем об этом, почему необязательно, точнее, конечно, всё поняла, но переспросила. А он ответил, что уже сейчас они живут как семья (обеспечивал их он, а ее зарплата была скорее бонусом, который в основном уходил на пару походов в месяц на вещевой рынок, от которого не получалось отучиться, хоть Настя и била себя по рукам, до здоровенных синяков), а она может и уволиться вовсе, ну вот хотя бы после свадьбы, если хочет еще немного поработать.

Зачем увольняться? Настя любила свою работу.

– Ты, конечно, молодец, помогаешь детям. Но здесь же… здесь же какой-то полный мрак, послушай, одни эти… эти родители-алкаши и нарики, какое-то социальное дно, и здание чуть ли не под снос!

– Ну ты же понимаешь, я занимаюсь этими детьми и не хочу это оставлять, – она перешла на полушепот, хотя вокруг не было никого, и к зиме, это всем известно, мир становится громче, и никто лишний ничего не расслышит. Они подошли к дороге, на другой стороне которой стояла их машина. Настя посмотрела по сторонам, прежде чем переступить бордюр, но больше формально, в глухонемом переулке на окраине города и так никто не ездил. – Я и раньше говорила, что не хочу уходить.

– Ну, ты это так говорила, просто. Мы не обсуждали, – Сережа сел на водительское и подождал Настю.

Она села и вздрогнула, холод остывшего кресла пробрался сквозь джинсы.

– Я в общем-то не сильно понимаю, почему мы должны это обсуждать.

– Слушай, да чего ты заводишься…

– Да я не завожусь. Нет, честно.

– Серьезно, тебе же не двадцать лет, чтобы про спасение мира или помощь несчастным.

– А я и не про это. Я вообще не про это.

– А про что?

– Вообще ни про что. Я просто не понимаю, почему мы вообще обсуждаем мою работу, это, в конце концов… – Настя дергала заевший ремень: – …моя работа.

– Насть, я не говорю тебе, как надо. Я…

– Мы же не обсуждаем твою работу. – Она видела, чувствовала, что он без злости, от него и в принципе злости было не добиться; но завелась.

– Моя хоть нас кормит. И этот твой мальчик, как его…

– Не мальчик. В смысле, да что опять мальчик, при чем тут. Нремя от времени Настя напоминала себе, что у профессионала, у такого дефектолога, как она, любимчиков быть не должно и не может, а попутно напоминала об этом и всем вокруг. – Я просто им занимаюсь, меня Золотухин назначил.

– А кажется, что не просто. Кристина практически, можно сказать, ревнует.

Настя поморщилась – вспомнила обиды ее десятилетней дочери от первого не-брака на то, что мама допоздна задерживается на работе. Возвращается домой не к шести, а дай бог чтоб к восьми, а когда приходит, рассказывает о каком-то чрезвычайно милом и добром мальчике.

У Кристины больше никого не было. Отца давно не видели, и уже давно знакомее его лица стал памятник Петру I на купюрах алиментов, выползающих из банкомата, хотя и Петр в последнее время запропастился. В школе у нее тоже не особо ладилось, насколько знала Настя, но у кого в этом возрасте что-то ладится в школе, правда ведь? Поссорятся из-за мальчика, и то больше навыдумывают. Да и всё у дочки было: мать, нормальные вещи. Не то что в Настином детстве. А у них не было ничего, как Настя могла их оставить? Тем более это ее работа, она училась, штудировала потрепанные библиотечные книжки, столько придумывала для занятий. Тем более оставить Диму, когда они с ним вот только-только – как?..

– Еще немного, и я сам начну ревновать. – Сережа улыбнулся и наклонился, чтобы ее поцеловать, одновременно заводя двигатель. – Необязательно прямо сейчас уходить, ты просто подумай, ладно?

– Ладно, – ответила Настя, вообще-то думать об этом не собираясь. – Поехали? Надо успеть еще на примерку. Надеюсь, привезли то, с открытыми плечами.

* * *

За ней тяжело скрипнула дверь, и Настя оказалась в холле – именно оказалась, как наутро неожиданно оказываешься в мокрой от кошмаров постели. Стараясь ни на что не смотреть, чтобы ни о чем не думать, она сразу пошла к лестнице. Рядом – открытая дверь. Оттуда гремела посудой и дышала затхлым паром и вроде бы каким-то супом столовая. Детям – трехразовое бесплатно (в школе до семнадцати ноль-ноль), работникам – за свой счет. Настя помнила. Не рестораны, по которым ее (в основном до свадьбы, много лет назад) водил Сережа, конечно, но всё равно было вкусно. Ну, как – ну, нормально.

Женщина в сером фартуке, поддерживающем ее большой живот, нависла над столом, бодро собирала посуду. Настя ее узнала, но не вспомнила имени.

Поднялась на второй этаж. Нужно было в кабинет Наташи и Оли – в ее бывший кабинет. Идти было боязно: столько лет прошло. И если бы не вчерашний звонок, может быть, так и не вернулась бы сюда, не смогла бы.

Знакомый, когда-то родной коридор, шагов тридцать от лестницы до кабинета. Полуголые стены с длинными хвостами трещин и голыми пятнами от осыпавшейся краски, на них – рисунки учеников в выцветших деревянных рамах. Они смотрели кривыми линиями мелков и карандашей, висели на разных уровнях, ими закрывали самые большие проплешины.

Дверь была приоткрыта, Настя постучала. Из глубины кабинета на нее посмотрели бывшие коллеги и слегка улыбнулись: Наташа – легкой четвертьулыбкой на вытянутом, уже тронутом (откровенно полапанном) возрастом лице, Оля – чуть сильнее, насколько позволяла стянутая шрамами щека, и обе – смущенно, будто за что-то прощая. А за что ее было прощать-то, господи? Впрочем, может, и было за что.

* * *

Настя спасала подгорающее мясо, когда заиграл телефон. Чертыхаясь и разбрызгивая с лопатки соус, она взяла трубку. Неожиданный звонок. С Наташей, коллегой-дефектологом за соседним столом в кабинете коррекционной школы лет уж, вспомнить бы, шесть или семь назад, а сейчас висящей на том конце провода, они не общались давно, а не виделись еще дольше. Кажется, с момента