Золотая чаша - Ольга Павловна Иванова

Но я вдруг успокаиваюсь. Мне становится легко.

Мама замечает мокрые следы на полу и сердито выговаривает мне. Я бегу в ванную за тряпкой, с волос у меня капает, я размазываю по полу воду…

Все хорошо, все хорошо… только… сейчас что-то случится…

Когда в дверь постучали, я не просто вздрогнула – дернулась всем телом. Мама бросила на меня недовольный взгляд и, пробормотав: «Ненормальная», пошла к двери.

За дверью стояла пожилая цыганка. Лицо худое и смуглое, седые волосы на висках валиками закручены назад и покрыты на затылке цветастым платком. На плечах еще один платок, синий с розовыми и сиреневыми цветами. Вязаный коричневый джемпер с пояском. Черная длинная юбка и черные туфли на невысоком каблучке, не старые и не новые. У ног потертый коричневый чемодан и на нем пестрый, явно тяжелый узел.

Брат напряг брови и потрясенно открыл рот. Что за манера, открывать рот по поводу и без повода! Я тихонько пинаю его в щиколотку.

А мама, вместо того чтобы возмутиться и захлопнуть дверь, растерянно говорит:

– Ольга Романовна… Проходите! Только Петра нет дома… Вы знаете…

– Знаю! – перебивает ее цыганка низким хрипловатым голосом. – Все знаю, Маргарита!

Так это же бабушка! Папина мама, настоящая цыганка! Она лечила нас с Лешкой, когда мы были маленькими.

Я, кажется, почти умирала, но приехала она… Помню что-то такое, связанное с ее присутствием… какой-то желтый, золотой, лучистый, колеблющийся свет прямо перед моим лицом, звук плещущейся воды – и облегчение, сладкое, прохладное, воздушное облегчение от уплывающей боли… И потом эта боль еще долго висела в воздухе рядом со мной, вокруг меня, но бабушка не позволяла ей тронуть меня, ловко отгоняя коричневыми ладонями, как назойливую муху… Эта боль, висящая в сумеречном воздухе между мной и занавеской на окне, отдельно от моего худого, ослабевшего, измученного тела… Это было самое лучшее, что только может случиться с человеком… С маленьким человеком, долго, страшно и мучительно жаждавшим избавления…

Она смотрит на маму и строго произносит:

– Знаю, Маргарита! Потому и приехала.

– Он писал вам? – слабый мамин голос дрожит, последние звуки она проглатывает.

– Зачем мне писать? Сама все знаю.

Мама суетливо отступает в глубь коридора:

– Проходите, проходите…

Мы с братом подхватываем чемодан и узел, тащим в гостиную.

В этот раз папа рано пришел с работы. Я открыла дверь. Его взгляд был вопросительным. И я кивнула: да, приехала бабушка.

Потом они долго-долго, до самой ночи разговаривали втроем – мама, папа и бабушка, по-русски и по-цыгански. А мы с братом сидели в детской на своих кроватях, тихо, как мышки, и прислушивались. Слышали голоса, улавливали смысл отдельных слов. И уснули с чувством облегчения. Как тогда, облегчения от боли.

Мы никогда не торопились из школы домой. Но с тех пор, как приехала бабушка, почти бежим. Дома все хорошо, мама больше не плачет, папа приходит вовремя, и в кармане у него обязательно есть что-нибудь для нас: карамельки, пастила или орехи. А еще дома нас ждет вкусный обед. Как же бабушка умеет готовить!

Мы врываемся в комнату, где она наводит порядок в шкафу. На кресле лежит ворох моих платьев, Лешкиных рубашек и старых игрушек.

– Пошу́н ту ман (послушай меня), Лёля, – обращается она ко мне, – тут полно того, из чего ты выросла. Ну, вот эта кукла, зачем она тебе? Отдала бы детям, у которых нету!

– Конечно, отдам, только кукла эта старая уже, некрасивая. Посмотри, она выгорела, волосы торчат, и губы я ей неудачно накрасила… А что за дети, где они?

– Кукла некрасивая? Для них она красавица! В мой табор отдай.

– Бабулечка, не пойму. Ты сама говорила, что твой табор по свету развеялся…

Бабушкин взгляд снова изменился, будто она увидела кого-то, кому была очень рада. Только нельзя было понять, куда она смотрит.

– Это здесь он по свету развеялся, табор мой, – говорит она тихо и загадочно, каким-то совсем другим голосом, – а там он живет… Там я живу, молодая, сильная, там мои сестры, братья…

Бабушка моя сошла с ума? Или она имеет в виду, что табор живет в ее душе? В воспоминаниях?

Хорошо, что не слышит мама… Я заметила, что в присутствии мамы она никогда не говорит ничего загадочного и странного, никогда не бормочет заклинаний, никогда не вспоминает своих сестер и братьев, никогда не смотрит в золотую воду, вообще свой медный тазик не достает…

Я не успеваю подать стул, и бабушка тихо усаживается на пол. И вот сидит и смотрит непонятно куда, про меня забыла, про уборку забыла, тихонько шевелит губами, то хмурится, то улыбается… Секунды идут… Мне страшно…

Но вот она поворачивает ко мне голову и спрашивает:

– Ну, что сидишь? Кто убирать будет?

Мы сортируем одежду на три кучки: то, что нужно повесить в шкаф, то, что нужно прежде привести в порядок, и то, что нужно выбросить. Таких вещей всего несколько – две теплые кофточки с вытертыми локтями, две пары стоптанных ботинок, старые Лешкины штаны, непонятно какого цвета. Все это она особенно внимательно осматривает, складывает старую одежду, потом долго чистит и мажет каким-то жиром ботинки и опускает все на дно большого мешка, принесенного из кладовки.

В этом мешке уже много всякой ерунды вроде ржавых ножниц, консервной банки или старой бельевой веревки. Я думала, она это барахло соберет и выбросит. Только непонятно, зачем консервную банку мыть, выстукивать молоточком заусеницы от консервного ножа, заворачивать в бумагу…

Колдовство

Я просыпаюсь без всякой причины. Будто меня что-то ударило изнутри. Что происходит? Или мне показалось? Я прислушиваюсь к тишине, к ровному легкому дыханию брата на соседней кровати, к тиканью часов на стене и убеждаю себя в том, что все в порядке. Ночь. Все спят. Все хорошо. Поворачиваюсь на другой бок и пытаюсь заснуть. И слышу звук… Будто тихонько звякнула ложечка о край чашки… Но почему в моем сердце этот звук отдается грозным колоколом? Я тихонько поднимаюсь и босиком крадусь на кухню, путаясь в длинной ночной рубашке и ощупывая рукой стену, чтобы не споткнуться в темноте.

Дверь плотно закрыта, но увидеть, что там происходит, можно через выпиленный для беспрепятственного проникновения кошки уголок. Сквозь него на пол падает волнующийся тускло-оранжевый свет. Чтобы заглянуть в кухню, нужно лечь на холодный пол.

От увиденного дрожь пробегает по телу. Там бабушка, она колдует… Сидит на низкой табуретке, а перед ней ее золотая чаша. Седые косы распущены, спина сгорблена, руки со скрюченными коричневыми пальцами в перстнях дрожат над водой…

Бабушка шепчет заклинания, надсадно вздыхает и хрипловато стонет.

У ее ног стоит завязанный веревкой мешок, с тем самым старым барахлом, кажущийся здесь совершенно неуместным…

Я не чувствую ледяного пола – я чувствую ледяной ужас. Цепенею, когда бабушка медленно поворачивает голову и делает мне знак рукой: иди сюда! Источник света – керосиновая лампа – за ее головой, поэтому лица не различить. Я понимаю, что не могу подняться с пола – тело не слушается, я будто тяжелобольная… Хочу произнести слова извинения, хочу заплакать – не могу, губы будто каменные!

Какая-то сила поднимает меня и ставит на ноги. Деревянными пальцами ощупываю ручку двери, деревянной рукой тяну на себя и на деревянных ногах иду к бабушке. А она будто снова забыла про меня. Руки с костлявыми сморщенными пальцами Бабы-яги застыли над светящейся в полутьме водой, глаза, которые теперь можно рассмотреть, неподвижны и будто бы не живы. Мое сердце колотится все сильнее, я дрожащим голосом бормочу извинения, но бабушка подает мне знак: молчи!

Минуты тянутся бесконечно.

Наконец она оборачивается ко мне, и ее глаза оживают. Некоторое время молча смотрит на меня, а потом хрипло говорит:

– Лёлушка, сердце мое… пойди оденься. И приходи ко мне. Что покажу тебе!

Что