Тайна Святого Арсения - Иван Феодосеевич Корсак

   – Пока будете весить, – Орлов так вымолвил словцо, будто передразнивал, – то кошевой свяжется с ханом. А вспомните, Никита Иванович, как Выговский с ханом соединился, и цвет нашего войска втоптали в грязь под Конотопом, разве что глупость их и дрязги нас от опасного похода на Москву спасли.

   – Может, просто выждать, не дать ход письму, что-то и засветится, – вслух рассуждала императрица.

   – Мудро говорите, Ваше императорское величество, – ухватился сразу за слова Панин. – Я бы только от себя одну штуковину прибавил. А что как вытворить письмо кошевому как будто от крымского хана, хорошенько продумать его – замыслы кошевого вылезут тут же, как шило из мешка, мы же будем знать все от близкого окружения Калнишевского.

   – Детская затея, – на своем упёрся Орлов. – Раскусит ход старик– проныра.

   – Раскусит – то что теряем. Проверяли на верность, или другую отговорку найдем.

   – А когда еще хуже – своими выкрутасами поможем казакам с крымчаками объединиться?! Вот представление будет, француз такое не выдумает…

   Императрица дальше поддерживала игру разве что для видимости, ее за живое зацепило собственно турецкое виденье. Она годами вынашивала и еще будет тщательнее обдумывать свою взлелеянную идею, которая станет самым грандиозным мифом на века. Она должна подтвердить брошенные на всю Европу слова Вольтера: "Великий муж по имени Екатерина!". Придет время, и она выскажет вслух задуманное. Потому что имеет твердое убеждение, что всё-таки найдет общий язык с этим чудаковатым Иосифом ІІ, императором Священной Римской империи. Ей чихать на его выходки – одевается простолюдином, ездит в старой, сильно поношенной карете, запретил подданным становиться на колени и целовать руку. Она найдет, чем убедить Иосифа, совместно они развалят Османскую империю, где паши допускают дикое своеволие, бандиты грабят города и села – на помощь придут даже христианские подданные, которые восстанут. Будет перекроена вся Европа. На месте Молдавии, Валахии и Бессарабии они образуют новое государство под именем Дакия во главе с императором-христианином. Россия возьмет хотя бы Очаков и Днепровский лиман, да еще землю между Бугом и Днестром.

   Волей великого мужа по имени Екатерина будет возобновлена древняя Греческая монархия на руинах варварского, басурманского государства. А на престол посадить можно было бы, скажем, ее внучка.

   И ради этой большой игры приемлема любая хитрость и любые действия, потому что это игра не на эти камни, которые блестят перед ней на карточном столе, а куда более серьезная и более рискованная.

   Игра на камни между тем подходила к концу, мысли императрицы были далеко, Панину сегодня никак не везло, поэтому Орлов с плохо скрытым удовлетворением сгребал брильянты со стола.

   – Пиши, – сказала императрица Панину. – Пиши, Никита Иванович, письмо этому запорожскому усатому деду, письмо от хана, поиграем немножко в кошки-мышки. А тогда увидим, кто из нас гвоздем в темя битый.

   21

   Он с трудом переступил порог своей камеры-одиночки, быстрее перелез, потому что ноги плохо сгибались, словно к ним кто-то привязал по грубой палке; тихо доковылял к стулу и опустился так осмотрительно на него, как будто там могли иглы торчать. Мирович обхватил голову руками и неподвижно сидел неизвестно сколько времени – это время вдруг остановилось, как песочные часы, что по непредвиденной причине забились и тоненькая струйка мелкого песка исчахла, оборвалась. Собственно, ему без надобности было уже время – зачем человеку вещь, которой пользоваться невозможно? И не потому, что он в тюрьме, в крепкой каменной клетке, в силке (сам себя поймал!), а потому, что теперь он не в силах изменить обстоятельства хотя бы на маковое зернышко.

   Сегодня над ним свершился суд. Значит, все?

   В камере заключения, просторной и сухой, никоим образом не похожей на слепую и заплесневелую камеру уже покойного императора Ивана Антоновича, у Василия Мировича было время передумать все события последнего времени. Тем более, вначале его никуда не звали, никто не приходил, и Мирович чувствовал себя, как на необитаемом острове.

   Что случилось? Почему? Что предвещало такой неожиданный, непредсказуемый и не обусловленный никакими договоренностями ход событий?

   Он стал перелистывать в памяти, как спешно прочитанную книгу, перелистывать назад страница за страницей и вдумываться не только в отдельную строку, но и в отдельную букву и знак – каждый мог таить в себе отгадку.

   В первую очередь, почему выбор графа Орлова и императрицы пал именно на него – если с самого начала они замышляли не благородное дело, а совершить хотели мерзость, то какая-нибудь обычная ищейка с Тайной Экспедиции здесь бы больше пригодилась. Почему он?

   Появившись в Петербурге из неизвестности, за два только года Мирович стал известным. Василия радовало, что его поэзии гуляют в рукописях столицей, его узнают, его цитируют, неподкупный Михаил Ломоносов, который шаркал коридорами университета и зимой, и летом в своих восточных валенках, украшенных стеклом собственного изготовления, во время лекций цитировал поэзии Василия Мировича как пример новейшей поэтической школы. А когда был объявлен конкурс на рисунок перил петербуржских мостов, то победителем его стал Василий Мирович. Он, потомок знаменитого рода, состоянием которого больше полувека занимаются восемь императоров и столько же созывов Сената, дерзнул сам судиться с Сенатом – осмелился тот Мирович, дед которого еще жив, хлопочет из Варшавы об украинской независимости, подстрекает европейских дипломатов. И без него хлопот Петербургу хватает – французский король Людовик ХV так и не признал за Екатериной Второй титул императрицы, а когда хочет подтрунить над какой-нибудь дамой, то говорит, что одевается она, как Екатерина…

   Почему же граф Орлов с императрицей остановились именно на нем? И как будто бы сначала все шло так, как договорились. Вместо ожидаемого всеми наказания за жалобу на Сенат, императрица досрочно даже, 1 октября 1763 года, прапорщику Мировичу присвоила звание подпоручика.

   Обрушилось все в душе, когда увидел в полумраке, в мерцании подслеповатой свечи, на сыром полу тело Ивана Антоновича, неживого уже, в луже крови, с перерезанным наискось горлом – потихоньку булькая, из раны хлестала кровь.

   Он молился каждый раз, идя на очередное заседание высокого суда, более высокого не помнил Петербург: сорок восемь сановников в раззолоченных мундирах и иерархов духовных в пышном облачении – молился, чтобы сдержаться и не выдать тайну договоренности; он ошибся один и ему перед Богом держать ответ.

   И