Отречение - Мария Анатольевна Донченко

перехватил стакан левой рукой и правой панибратски похлопал его по плечу, – ты думаешь, он был бы недоволен тем, что ты устроился у англосаксов? Вздор! Чепуха, мой мальчик! Многие старые национал-социалисты были бы счастливы получить местечко в Штатах, и в этом нет ничего противного нашей идеологии. Тебе уже двадцать лет, и ты мог бы понимать, что наш главный враг – это русские, а в какую обёртку завернуть…

– Я это понимаю, – коротко ответил Келлер.

* * *

На третий день мать послала Юльку в булочную и в аптеку.

Она вышла на улицу с авоськой в руке и зашагала по тротуару, как по захваченному городу, подняв голову, сжав губы и ничего не видя перед собой.

Так же механически она отстаивала очередь, не вникая в разговоры людей, протягивала деньги кассирше, брала хлеб и уходила.

Вроде бы ничего вокруг не изменилось – и в то же время стало другим, чужим и враждебным, не таким, как было ещё неделю назад.

Опустив батон в сетку, она прошла по улице и не заметила, как оказалась в своём дворе.

– Привет! – махнула ей рукой радостная Аня.

– Привет, – автоматически кивнула Юля.

– Ты что такая грустная? – Ане словно не терпелось поделиться своим счастьем.

– Зато ты весёлая, – ответила подруга.

– Я думала, ты за меня порадуешься! – протянула Аня с оттенком разочарования.

– Порадуюсь? Чему? – Юля передёрнула плечами. – Тому, что ты нашла богатенького хахаля? Что он тебя поматросит и бросит? Порадоваться?

– Не смей! – Аня вспыхнула. – Я Максима люблю, и он меня любит! И мы поженимся! А ты… ты просто завидуешь, вот что! – выпалила она.

– Я? Завидую? Тебе? – переспросила Юлька, и её голос, несмотря на презрительную интонацию, прозвучал звонко и чётко, словно она отвечала у доски на экзамене. – Я думала, ты умнее, Ермишина.

Она резко развернулась на пятках, как будто на каблуках, которых не носила, и направилась к подъезду.

«Ты меня дурой считаешь? Вот увидишь, мы поженимся!» – хотела крикнуть Аня ей вслед, но слова застыли на губах, и она, ничего не сказав, пошла в сторону остановки.

На скамейке напротив подъезда Юля увидела сгорбленную фигуру отца. Николай Зайцев сидел на скамейке в непривычной позе, склонившись к столику.

– Папа, тебе плохо? Что-то случилось? – девушка мгновенно оказалась рядом с ним.

Николай медленно покачал головой.

– Иди домой, дочка, – проговорил он, – иди домой, я позже приду…

«Он же пьян», – сообразила Юлька. Она ни разу не видела отца пьяным во дворе.

– Иди домой, – повторил Зайцев, поднимаясь, и от него резко пахнуло перегаром.

– Хорошо, я пойду, – ответила дочь и сделала шаг в сторону, нечаянно задев ногой пустую «чекушку», которая со звоном покатилась под колёса стоящих машин.

* * *

Толпа, заполонившая Лубянскую площадь, кипела и бурлила, свистела и улюлюкала. Наиболее резвые из толпы пытались запрыгнуть на памятник Дзержинскому и раскачать статую вручную, не дожидаясь обещанного крана. Максим, пожалуй, и сам бы присоединился к ним, если бы у него была необходимость произвести впечатление на какую-нибудь девицу – но свеженькую девицу он удачно подцепил ещё три дня назад, отличная модель получилась, её ещё снимать и снимать во всех ракурсах, да и сама стоявшая рядом с ним Аня вцепилась в него мёртвой хваткой в прямом смысле – боясь потеряться в толпе. Уж если она средь бела дня тогда отстала от своих девчонок, то в темноте потеряться – раз плюнуть, думала Аня, ухватившись за локоть возлюбленного. Хотя Ирка с Катькой, скорее всего, были где-то здесь, по крайней мере собирались, но искать их при таком столпотворении бесполезно…

Плотность толпы нарастала, ближе к центру площади уже было невозможно пошевелиться, не то что выбраться к метро. Только бы не затянули к центру, подумал Макс, а то ещё, не дай бог, задавят. Ну да раз уж девятнадцатого не задавили…

В тёмной громаде здания КГБ не светилось ни одного окна.

– Кран! Пропустите кран!

Возглас из мегафона потонул в женском визге.

«Свалить бы с этого шоу», подумал Макс. Он был равнодушен к любым символам, уверен, что памятник Дзержинскому благополучно свалят и без него, и пришёл сюда ради того, чтобы этот спектакль посмотрела Аня.

– Пропустите кран!!!

«Надо отсюда выбираться!»

– Анечка, давай пробираться к метро? – прокричал он в ухо любовнице, чтобы она могла его услышать посреди рёва толпы, визга и писка.

– Ну сейчас же будет самое интересное! – Аниных слов он не услышал, но по губам понял, что она против.

– Кран!!!

Толпа схлынула, пропуская машину, передние ряды надавили на задние, и Макс с Аней оказались на краю подземного перехода.

Тем временем под улюлюканье толпы активисты набрасывали трос на шею скульптуры.

– Дай я посмотрю! – вдруг дёрнулась Аня, и Макс приподнял её лёгкое тело на парапет.

Вечерний августовский ветер шевелил её волосы, раздувал плащи и куртки собравшихся, нёс над площадью возгласы и завывания, пепел окурков и обрывки газет, мглу и морок.

* * *

Посольство США в Москве занимало высокий особняк на улице Чайковского, нижние этажи которого были выкрашены в ярко-жёлтый цвет яичного желтка, особенно подсвеченные поздними августовскими вечерами, когда, несмотря на неурочный час, в здании светились практически все окна…

В августе 1991 года Келлер находился в Москве. В первые дни после государственного переворота он, как и все его коллеги, работал днём и ночью, оставляя на сон по три-четыре часа в сутки. Тем не менее, пришлось ему найти время и для того, чтобы, как выражался Калныньш, «подчистить хвосты» – проконтролировать внезапно всплывшие последствия вроде бы завершённых операций.

В последних числах августа в редакцию одной из крупных демократических газет обратилась женщина.

Её обращение было довольно странным