Севастопольский камень - Леонид Васильевич Соловьев

Клавдия встретила его упреками:

— Ты совсем сошел с ума. Разве так можно? А если здесь мелко? Или кол? Или коряга какая-нибудь?

— Ладно, ладно. Подумаешь, важность — один раз прыгнул. Никаких кольев здесь нет — я купался на этом месте и знаю дно.

— Ты врешь! Ты все врешь! Ты не знаешь дна! У тебя, Миша, очень горячий и нетерпеливый характер. У тебя могут быть из-за этого неприятности в жизни.

— Я не боюсь никаких неприятностей! Но только здесь кольев нет, я же знаю…

Так они спорили до самой отмели, потом Клавдия переодевалась за кустами, потом они купались, лежали на горячем песке и снова купались, потом Михаил ловил пескарей под камнями и сажал их в отгороженную лужицу. Солнце уже садилось за лесом на той стороне; река успокоилась, затихла, накрытая тенью до середины; сильнее запахло сыростью, водорослями, плеснулась крупная рыба, квакнула лягушка, первый комар потянул сквозь тишину свою звенящую нитку.

— Пора, — сказала Клавдия. — Миша, уходи. Я буду мыть костюм.

Он уговаривал ее окунуться вместе в последний раз. Клавдия отказывалась — холодно! Смеясь, он подхватил ее, понес к воде и вдруг остановился. Кровь ударила ему в сердце, в голову, он вздрогнул; глаза потемнели, расширились, дыхание отяжелело.

Клавдия поняла сразу.

— Миша, ты опять!.. — Она уперлась рукой ему в грудь, пытаясь освободиться. — Пусти меня!

Он молчал, прижимая ее к себе все крепче. Она притихла и смирно лежала на его руках, пряча лицо, чтобы не выдать своего волнения. Их разделяла только влажная ткань ее костюма.

— Миша, прошу ведь! Пусти! Ты обещал. Можно тебе верить, наконец, или нет?

— Верить? — Голос его окреп и очистился. — Мне всегда можно верить, Клава!

— Тогда пусти!

— Пожа-алуйста!..

Он хотел сказать это слово с пренебрежением, а вышло — с обидой. Подхватив свою одежду, он пошел вверх, к деревьям. Клавдия долго сидела на берегу одна, обняв колени, грустно улыбнулась и пожалела себя до слез. У нее были серьезные причины жалеть себя.

Михаил нетерпеливо кашлянул наверху. Клавдия сняла костюм и тихонько вошла в ласковые, теплые объятия воды. Ленивая зыбь всколыхнула ее отражение. Клавдия украдкой взглянула на обрыв. Если бы Михаил в это время смотрел на нее — она сделала бы вид, что не замечает. Но обрыв был пустым, ровным — никто не смотрел. Клавдия вздохнула, оделась, поднялась по тропинке.

Михаил, заложив руки под голову, вытянулся на траве, смотрел в небо, охваченное светлым заревом. Клавдия села рядом, осторожно погладила его темные мягкие волосы.

— Ты сердишься?

— Нет, Клава… Я только удивляюсь. Ты как будто совсем не веришь мне.

— Я верю тебе… Но я уже давно хотела сказать…

— Я знаю, что ты скажешь. Может быть, ты ошиблась, может быть, я не нужен тебе?

— Не то, Миша, совсем не то. Совсем другое. — Ей было трудно. Она отвернулась. Казалось, она позабыла все слова и подолгу вспоминала каждое. — Я давно хочу тебе сказать, и все как-то не приходится.

Но Михаил, увлеченный своими мыслями, не слушал ее.

— Весь этот разговор вообще ни к чему. Я не из таких. У меня хватит выдержки. Я не какой-нибудь мещанин, у которого и мыслей других нет, только чтобы овладеть. Я с тобою гуляю не для этого, — быстро добавил он, покраснев.

Клавдия слегка улыбнулась. Михаил заметил ее улыбку, сдвинул брови.

— Ты напрасно смеешься! Хорошо, я докажу! Ты мой характер знаешь, мое слово твердое. Сегодня это было в последний раз. Теперь ты можешь даже раздеваться передо мной, как все равно перед столбом! — Он встал, резко затянул ремни сандалий. — Кончено!

Они возвращались молча. После таких разговоров между ними всегда возникало легкое отчуждение. Михаил шел краем дороги, обивая прутом колючие головки репейников. Ветер улегся и не пылил больше, разливы реки были гладкими, розовыми, из оврагов и низин поднималась синяя мгла, и опять замерли с просветленными вершинами тополя, прощаясь со своим светоносным богом.

Сегодня Клавдия опять не призналась, и это неприятно томило ее. Она старалась угадать, что он скажет, когда услышит: в этом был оскорбительный оттенок боязни. Клавдия шла и сердилась на Михаила, что слишком любит его, — если бы меньше, давно бы призналась. «Вот еще! Подумаешь! — Она решительно вскинула голову. — Скажу ему сейчас, а там пусть как хочет!»

— Миша!

— Что?

— Мне с тобой нужно поговорить… Я думала… очень много думала.

Михаил остановился, ждал, а Клавдия все молчала. Ее лицо было напряженным, ниточки бровей приподнялись, губы дрогнули и сомкнулись.

Михаил беспокойно пытливо заглянул ей в глаза, томимый ревнивым предчувствием.

— В чем дело? Что ты мне хотела сказать? Говори прямо…

Решимость покидала ее. «Тряпка! — подумала она о себе. — Нет, я скажу! — Она вздохнула прерывисто. — Нет, я не могу… Я потом скажу, когда-нибудь…»

Она заставила себя улыбнуться.

— Миша, ты совсем не то думаешь… Я хотела сказать о твоем моряке. Он вылез из селедочной бочки и прошел мимо часового в штаб. Так нельзя. Его поймают. Пусть он лучше влезет в окно.

— В окно?.. — Он не поверил ей и тоже хитрил; Клавдия это чувствовала. — Нет, Клава. Окна в штабе закрыты. Как же он влезет?

— Он выдавит стекло.

— Ты говоришь глупости, Клава. Он всполошит шумом всех часовых.

— Никакого шума. Он намажет стекло медом, а сверху наклеит бумагу.

Михаил заинтересовался, замедлил шаги.

— Никакого шума, — повторила Клавдия. — Осколки прилипнут к бумаге. Воры всегда так делают.

— Воры?.. Я никогда не слышал.

Клавдия отстала, чтобы Михаил не видел ее лица.

— Я в книжке читала. Будет лучше, если он влезет в окно.

— Нет, Клава! Откуда он может знать этот способ? Что он, вор какой-нибудь или бандит? Не годится. Зрители могут подумать, что он был вором.

— Ну и что же, если подумают?

— Клава! — От возмущения и негодования Михаил не мог найти слов. — Что ты говоришь, Клава! Как это пришло тебе в голову? Он моряк, понимаешь — моряк, революционер, герой! Я удивляюсь твоим словам…

Клавдия смотрела в землю, вся поникшая, и не сказала больше ничего. У железнодорожной насыпи они расстались. Михаил поцеловал Клавдию, на его губах она почувствовала холодок недоверия. Потом он бегом помчался домой переодеваться: ночью паровоз уходил в очередной маршрут. А Клавдия не торопилась — вечер у нее был свободен. Темнело, кое-где в окнах уже загорались огни. Клавдия одиноко шла в своем белом платье по безлюдной дорожке вдоль палисадников, охваченная странным чувством, когда кажется, что время остановилось и все будет всегда, как сейчас.