Однажды в лесу - Бибхутибхушон Бондопаддхай

меня мурашки по коже побежали. К тому же я слышал о дурной славе леса Бомаибуру. Дедушка рассказывал мне, — видите вон там, вдалеке, баньяновое дерево на вершине холма Бомаибуру, господин? — как одной лунной ночью он возвращался из Пурнии с деньгами, вырученными с продажи гороха, и, проезжая мимо того самого баньяна, увидел группу девушек, которые танцевали около него, взявшись за руки. В этих краях их называют «дамаба́ну», это такие феи-искусительницы, которые живут в безлюдных лесах. Если какой-то путник, к своему несчастью, встречает их, они его тут же убивают.

Господин, следующую ночь я решил провести в хижине Рамчондро-бабу. Чтобы не уснуть, я начал проверять землемерные расчеты. Должно быть, в какой-то момент я задремал, как вдруг совсем рядом послышался странный звук. Я открыл глаза и вижу, что Рамчондро-бабу спит на своей кровати, а под нее как будто кто-то забрался. Заглянув под кровать, я пришел в ужас. Там, согнувшись, сидела в полумраке девушка и, улыбаясь, смотрела на меня. Я видел ее своими глазами, господин, могу вам поклясться. Я даже помню эту густую копну черных волос на ее голове. Лампа осталась там, где я вел расчеты, и пока я ходил за ней, чтобы лучше рассмотреть незнакомку при свете, из-под помоста выползло какое-то существо и побежало прочь. В изогнутом свете лампы я увидел в дверях большую собаку, всю белоснежную, господин, без единого темного пятнышка.

Рамчондро-бабу проснулся и спросил:

— Что там? Что такое?

— Да ничего, господин, просто какой-то шакал или собака пробрались в хижину.

— Собака? Какая собака?

— Белая.

— Белая, точно? Ты хорошо разглядел? Или черная? — будто с разочарованием в голосе спросил он.

— Нет, господин, точно белая.

Меня немного удивил вопрос Рамчондро-бабу, и я всё никак не мог понять, чем черная собака была бы лучше белой. Господин уснул, а у меня сна не было ни в одном глазу — до того было не по себе от страха. Рано утром я решил хорошенько всё проверить под помостом Рамчондро-бабу и нашел там прядь черных волос. Вот она, господин, я ее сохранил. Прядь женских волос. Откуда ей здесь взяться? Иссиня-черные мягкие волосы. У собаки, особенно белой, таких темных мягких волос быть не может. Это случилось в прошлое воскресенье, то есть три дня назад. За эти три дня Рамчондро-бабу как будто бы помутился рассудком. Боюсь, господин, наверное, скоро и мой черед придет.

И в самом деле какая-то небылица. Я смотрел на прядь волос в его руках и всё равно ничего не мог понять — она принадлежит женщине, в этом сомнений быть не может. Ашрофи был порядочным юношей, и никаких пагубных пристрастий за ним не водилось, это все твердили в один голос.

Кроме этих двух хижин, в безлюдном и глухом лесу Бомаибуру больше не было никаких жилищ, ближайшее поселение — Лобтулия — находилось в шести милях отсюда. Откуда могла приходить сюда девушка в такой поздний час, особенно учитывая, что с наступлением темноты люди обходят стороной этот страшный лес, опасаясь наткнуться на тигра или дикого кабана.

Поверь я истории Ашрофи, это значило бы, что она действительно чудесная и таинственная. Или что двадцатый век так и не дошел до этого всеми забытого, глухого лесного края, да и девятнадцатый, по правде говоря, тоже. Эти земли до сих пор окутаны таинственным мраком прошлых веков — здесь возможно всё.

Я свернул разведывательные работы Рамчондро и его помощника Ашрофи и перевез их в нашу контору. Рамчондро день ото дня становилось хуже, и постепенно он окончательно сошел с ума. Ночами он кричал, разговаривал с кем-то, пел песни. Я показал его доктору, но тот только развел руками. В конце концов за Рамчондро приехал старший брат и забрал его.

У этой истории было продолжение. Хотя всё произошло спустя семь или восемь месяцев после несчастья с Рамчондро, будет правильным сейчас вам об этом рассказать.

Полгода спустя, в месяц чойтро, ко мне в контору пришли двое мужчин. Один из них — пожилой, на вид не меньше шестидесяти-шестидесяти пяти лет, второй — его сын лет двадцати-двадцати двух. Сами они из округа Ба́лия, сюда приехали, чтобы арендовать в наших лесах участок для выпаса скота.

Все участки, кроме леса Бомаибуру, были уже сданы, поэтому я предложил им его. Старик вместе с сыном даже съездили посмотреть его и остались довольны: «Какая там высокая трава, замечательный лес. Если бы не милость господина, мы никогда не нашли бы такой участок».

К тому моменту я уже забыл историю Рамчондро и Ашрофи, но даже если бы помнил, старику вряд ли бы рассказал. Услышь он ее, тут же бы отказался от участка — и поместье понесло бы убытки. После несчастья с Рамчондро никто из местных даже приближаться не хотел к этому лесу.

Пару месяцев спустя, в начале бойшакха, в контору пришел разгневанный старик, а за ним — перепуганный паренек.

— Что случилось? — спросил я его.

— Вот, привел к господину этого негодника, чтобы вы его проучили. Может, вы отшлепаете его раз пятьдесят своей туфлей и выбьете из него дурь, — дрожа от гнева, ответил старик.

— Да что произошло?

— Мне стыдно рассказывать такое господину. Этот негодник совсем испортился, как мы приехали сюда. Я уже с неделю замечаю — даже произносить такое в присутствии господина совестно, — как из нашей хижины выходит какая-то девушка. У нас в лесу только одна небольшая хижина, футов двенадцать в длину, крытая соломой, в ней спим только мы с ним. И меня тоже просто так не надуешь. Пару дней я понаблюдал, потом спросил у него, а он ни сном ни духом, говорит мне, мол, ничего не знаю, отец! Я еще пару дней посмотрел, а потом избил его хорошенько. Чтобы у меня на глазах сын по наклонной пошел! Но когда я и после этого ее увидел — а это было позавчера ночью, господин, — решил привести его к вам, чтобы вы его наказали.

И тогда я вспомнил случай с Рамчондро Сингхом. Я спросил старика:

— Когда ты ее видишь?

— Уже под конец ночи, господин. В этот раз за час или два до рассвета.

— А ты уверен, что это была девушка?

— Мои глаза еще зорки, господин. Это точно была девушка, совсем молоденькая. Когда в белом стираном сари, когда в красном, когда в черном. Однажды ночью, едва она только выскользнула, я сразу бросился за ней, но она сбежала куда-то в заросли сахарного тростника — я ее так и не