Зимняя почта - Саша Степанова

— Ладно?

— Ладно. Только вынеси цветы из комнаты. У меня аллергия.

— Да, конечно. Конечно. У меня очень много вопросов, они могут быть дурацкими, но… Ах да, еще кое-что. — Алексия достает телефон, и Мигель сначала смотрит на нее с легким замешательством, но быстро понимает. — Адам, привет. Вот тебе мальчик, с которым я на свидании. Красивый, правда? Немного похож на молодого Диего Луну или мне кажется? В общем, если я не выйду на связь, то знай, что это он меня прирезал, хорошо? Люблю тебя. Удачи с дедлайном. Приходи, как сможешь.

Она машет в камеру маленькой ладонью с короткими красными ногтями, улыбается пухлыми губами, а потом отходит в сторону и отправляет сообщение.

— Все. Это моя перестраховка на случай, если вдруг условий «я не сдаю вас полиции, а вы сотрудничаете со мной» будет недостаточно.

— Я понимаю. — Мигель вздыхает, разминая шею.

Все выходы, которые раньше маячили как спасительные перспективы, теперь оказались замурованы. Ни сбежать с пустыми руками, ни завалить ее вот этими связанными — да черт побери.

— Замечательно. — Алексия кладет телефон на лакированный подлокотник кресла. — Тогда я сейчас вынесу букеты, чтобы вы не умерли от аллергии, и вернусь.

Вот это сервис. Мигель закидывает ногу на ногу:

— Все это очень мило, но, может, еще и развяжешь? Руки отваливаются.

Разумеется, она его не развязывает. На ее месте Мигель бы поступил точно так же, но беда в том, что Мигель не на ее месте — Мигель на своем месте.

И на своем месте у него прилично затекла задница.

Он косо смотрит на Алексию, которая увлеченно листает блокнот.

— Итак, начнем… — Она перебирает страницы, явно пытаясь ухватить ускользающую мысль. — Для начала я дам вам немного общей информации, чтобы мы могли говорить более предметно.

— Ага, — соглашается он, стараясь вложить в голос оптимальное количество энтузиазма.

Маяться с ее творческими муками Мигелю не хочется совершенно, но, с другой стороны, в ее руках его судьба, так что придется хотя бы чуть-чуть постараться.

— В центре моего произведения картина «Девушка с флейтой» Вермеера. Это картина с сомнительной атрибуцией.

— С чем?

На секунду лицо Алексии приобретает кислый оттенок, будто бы кто-то в звенящий румянец на ее щеках подмешивает зеленцу осуждения, но эта игра света длится всего лишь секунду — и она просто непонимающе приподнимает брови.

— Мне казалось, вор, который крадет произведения искусства, должен что-то в искусстве понимать?

— Ну, я пропустил лекции по искусствоведению. Так что там с этой атрибуцией?

— Атрибуция — это когда мы четко знаем, кто и когда создал произведение. В случае с Вермеером все не так просто. — Она медленно кивает, как бы размышляя. — Государственный музей в Амстердаме настаивает, что «Девушка с флейтой» принадлежит кисти великого мастера. Однако Национальная галерея в Вашингтоне, опираясь на детальный анализ техники, выражает сомнения. Вокруг этой работы ведутся оживленные дискуссии.

Она ненадолго замолкает, выдерживая почти ритуальную паузу, после чего продолжает, вкрадчиво, но с твердой уверенностью:

— Эксперты пришли к выводу, что картина была создана кем-то, кто внимательно изучал характерные приемы Вермеера, знал его стиль, но не владел техникой в совершенстве. Это открытие потрясло фундаментальные представления об одиночной гениальности Вермеера. Появилось предположение, что у него была студия с учениками и подмастерьями. Если «Девушка с флейтой» действительно не принадлежит Вермееру, то возникает куда более сложный вопрос: кто ее автор?

Ее взгляд становится чуть более задумчивым, голос звучит уверенно и спокойно:

— Национальная галерея предложила несколько версий. Возможно, это был подмастерье, тесно связанный с мастером, или богатый любитель, обучавшийся у него и помогавший в трудные времена. Но есть и более интригующая гипотеза: автором могла быть старшая дочь Вермеера, Мария.

Очаровательно. Пришел грабить, а она ему бесплатную лекцию по истории искусства.

— Мило, — нисколько не впечатлившись, отзывается Мигель.

Алексия бросает на него слегка тоскливый взгляд, будто бы ей стала очевидна зияющая пропасть между ними: пропасть ее образованности и его невежества, пропасть ее честности и его злонамеренности, пропасть ее наличия-дурацкой-картины-за-которой-он-приперся и его… ну, в общем, этого всего.

И тем не менее она подбирается, шлепает блокнот себе на колени, как шлепают штамп на бумажки с заключением медкомиссии, и смотрит мимо, произнося на выдохе:

— Поэтому, если вкратце, — вкратце, ну конечно, мрачно думает Мигель, — это книга про, ну, если прям совсем пафосно, ценность искусства. Вермеер — великий художник, знаковый для западноевропейской живописи, но если это не его картина, то чья? Если вдруг она окажется чужой картиной, то станет ли оцениваться дешевле? А если она принадлежит — предположим — кисти какой-то известной личности? Сразу станет дороже. Но это всего лишь картина, краски на куске дерева. И вот этот корпус нематериальных вещей — он значит больше, чем то, что мы видим, — торжественно произносит Алексия, а потом слегка краснеет и бормочет: — То, что стояло за произведением искусства, и то, что с ним еще произойдет, повышают его цену.

Разница очевидна. Она — загадочная, неторопливая, размеренно покачивающая рукой с сигаретой. Она же — торопливая, заговаривающаяся, увлеченная. Ей есть что сказать — и она говорит все, что может. С такими людьми проще. Мигель расслабляется:

— Как с «Моной Лизой», — и кивает; потом кусает себя за язык. Ну давай, умник, подбрось еще поленьев в костер ее не закрывающейся варежки. — Не смотри на меня так. Я просто знаю, что ее крали когда-то, и она стала круче. Популярнее.

— Стала ли? — хитро улыбается Алексия. — Но да, вы правы. А говорите, что пропустили искусствоведческий курс в своей воровской академии. Раньше «Мона Лиза» не выставлялась в таком гордом одиночестве, как сейчас. А потом в 1911 году ее украл музейный служащий Лувра, чтобы репатриировать в Италию. В конечном счете работу вернули в Лувр, но это прибавило известности «Моне Лизе». Ограбления с последующим возвратом картин часто повышают их стоимость и привлекают больше внимания, чем любая выставка. Ценность картины складывается не только из того, с каким мастерством она написана, но и из ее истории.

А уж как взлетит ценность ее книги, если вдруг кто-то узнает, что она для этого связала преступника!

Не дай бог, конечно. Мигель не готов прощаться со своей карьерой в области искусства даже ради искусства.

— В общем, сейчас «Девушка с флейтой» выставляется в Национальной галерее искусств в Вашингтоне. Его-то мы и будем грабить.

Грабить — это громко сказано. Мигель бы туда не сунулся.

— Итак, — Алексия подковыривает угли в камине кочергой, — как бы вы это сделали?

Из колонки разливается тихий джаз.

На экране макбука —