Делом займись - Ольга Усачева

Поздно вечером, когда последний пельмень был слеплен, Надежда наварила огромную кастрюльку на пробу. И они сели ужинать – все вместе, усталые, но довольные. Пельмени лежали горкой на общем блюде, каждый макал их в свою любимую приправу: кто в сметану, кто в хреновину, а Петр, как выяснилось, любил с уксусом, разведённым в мясном бульоне. Ели с аппетитом, с шутками и смехом, и этот простой ужин из собственноручно добытого и приготовленного стал еще одной скрепляющей ниткой двух семей.

Вечером, управляясь со скотиной, Петр думал. А что для него семья? Он помнил свою семью, отца, мать – в детстве они были его миром. А завтра будет его собственная свадьба. И Петр впервые с такой ясностью понял, что все, что он есть, – это уроки его отца и матери. Их пример, умение трудиться вместе, уважать и беречь близких. От матери любовь к дому и красоте. От отца умение читать лес и вести хозяйство. И это, главное, —. понимание того, что женщина рядом – это не обуза и не придаток семьи, а душа, которую нужно беречь, как берегли строевую сосну от пожара. Как берег его отец мать.

Петр не стал молиться или просить у родителей совета с небес. Он просто мысленно выпрямил спину. Завтра он станет мужем. Он постарается быть достойным сыном Арсения Петровича и Варвары Матвеевны. И, глядя на светящиеся окна, где хлопотала Мария, он почувствовал, что отец и мать, будь они живы, сказали бы свое короткое, весомое «Одобряю». И, возможно, добавили бы: «Держи, сынок. И береги».

***

А наутро началась свадьба. Мария вышла из своей мастерской в свадебном платье. Петр и не знал, что она втихую от него сшила из той ткани, что он купил в райцентре, такую красоту. Бело-розовый шелк лежал на фигуре Марии, как ровный первый снег на рассветном поле, обрисовывая плавные женственные изгибы. Мария смущенно красовалась в свадебном платье, мать и сестра восторженно хлопотали вокруг неё, поправляя складки на юбке. А Петр смотрел на неё с обожанием, видя в ней не тридцатилетнюю деревенскую бабу, а юную девушку, распустившуюся в своей весне.

Угощение для стола уже было готово, и Петр думал, праздновать будут тихо, в кругу семьи. Но деревенская молва – штука могучая. Уже к полудню на пороге стали появляться люди. Сначала пришли мужики, с которыми Петр тушил весенний пал. Принесли по бутылке, как знак уважения: «За твою, Петр, за новую жизнь!» Потом подтянулись женщины с фермы, где работала Мария учетчицей. Принесли кто гостинец, кто пирог домашний. Пришел скотник Матвей, тот, что заступился когда-то за Марию. Он похлопал Петра по плечу: «Молодец, парень, правильно сделал». Пришли соседи, просто знакомые.

Петр и Мария стояли, ошеломленные. Они привыкли думать о себе как о тихих, почти невидимых, а то и отверженных. А тут оказалось, что вокруг – люди. Им рады. Их уважают. И это уважение, простое и искреннее, согревало сильнее любой выпивки.

Когда дом уже не вмещал всех, кто пришел с поздравлениями, гости, не слушая смущенных отговорок хозяев, взяли дело в свои руки.

– Чего тут жаться! – гаркнул кто-то. – В клуб, ребята! Там развернемся!

И под всеобщий одобрительный гул гости, как муравьи, мигом организовали передислокацию: кто ухватывал кастрюли с едой, кто нес столы, кто подхватывал под руки самих новобрачных. Петр, красный от неловкости, пытался что-то сказать, но его голос потонул в общем веселье. Марию, сиявшую и растерянную, соседки уже обряжали в припасенную заранее фату.

В деревенском клубе, пропахшем нафталином и старыми кинопленками, топилась печка. Столы сдвинули в один длинный пир. На них появилось то, что принесли с собой гости: жареная курица, домашняя колбаса, соленые грузди, маринованные огурцы, горы блинов и пирогов. Бутылки с водкой, наливкой, домашним вином. Центром стола был большой, румяный каравай, который испекла мать Марии.

Начались обряды. Петра и Марию поставили в центр. Кто-то из старух, знающих правила, начал выводить: «Родителям поклонитесь!». Поклонились. «Друг другу поклонитесь!». Поклонились, поймав при этом взгляд друг друга – полный смущения, нежности и общего, детского веселья от этой нелепой и прекрасной ситуации.

Потом был каравай. Их заставили одновременно откусить по кусочку – чей больше, тот и главный в семье. Петр, щадя Марию, откусил едва заметно, а она, решив подыграть, тоже откусила крошку. Получилось ничья, что было встречено одобрительным гулом: «Ой, сговоренные какие! Уже мир да лад!»

А потом было «похищение невесты». Пока Петр отвлекался на тост, несколько молодых парней и девушек схватили Марию и утащили в угол клуба, прикрыв ширмой. По традиции, жених должен был ее «выкупить». Петр, весь красный, опустив голову, подошел к «похитителям».

– Ну, Петр, давай откуп! – завопили те. – Без выкупа не отдадим!

– Чего надо? – пробурчал Петр, чувствуя себя полным идиотом.

– Спой песню! – «Выкуп» был стандартным, но от этого не менее пугающим для Петра.

Он никогда не пел. Даже в армии отмалчивался. Он стоял, не зная, куда девать руки, и тут из-за ширмы донесся тихий, но четкий голос Марии:

– Спой, Петр… «По диким степям Забайкалья»… ты ж её иногда насвистываешь.

Он обернулся, встретился с ее глазами, полными поддержки и нежности. И, к собственному изумлению, глухо, на одной ноте, пробурчал первый куплет. Это было ужасно. Но гости заглушили его «пение» дружным, ликующим ревом: «Молодца! Отдавайте невесту!» Марию выпустили, и она, смеясь, взяла его под руку.

Потом начались танцы. Гармонист, старый дед Федор, заводил плясовую одну за другой: «Коробейники», «Катюшу», лихие частушки. Стол гудел от разговоров, смеха, звона посуды. Петра и Марию то и дело тащили танцевать. Петр плясал тяжело, по-медвежьи, но отбивая четкую, мужицкую дробь. Мария, вначале зажатая, постепенно раскрепостилась, и ее плавные, мягкие движения под народные напевы были удивительно хороши. Они кружились в вальсе под «Оренбургский пуховый платок», и Петр, держа ее за талию, чувствовал, как все вокруг – и шум, и музыка, и лица – сливается в один радостный, золотой фон. А в центре этого фона – она. Его жена. Его Мария. Сияющая, счастливая, с глазами, полными слез от переполнявших ее чувств.

Он видел, как его молчаливое уважение деревни обернулось вот этим шумным, бесхитростным признанием. Видел, как мать Марии, сидя в сторонке, тихо вытирает слезу, глядя на них. Видел, как её брат уже вовсю спорит с его соседом о лучшем сорте картошки.

Поздно ночью, когда самые стойкие гости еще пели, а гармошка уже хрипела, Петр и Мария, сговорившись взглядом, незаметно выскользнули из клуба. Морозный воздух Покрова обжег легкие, на небе сияли белые, холодные звезды. Они шли домой, держась за руки, и слушали, как позади, в огнях клуба, гремит их праздник, который теперь принадлежал уже не только им, а всей деревне.

Дома было тихо, пахло пирогами и счастьем. Петр запер дверь, обернулся к Марии. Она стояла, сняв фату, и ее волосы в свете лампы были цвета теплого золота, которое он так любил.

– Ну, вот и всё, – хрипло сказал он. – Обвенчались по-людски.

Она подошла, обняла его, прижалась щекой к его груди.

– Спасибо, Петр.

– За что? – удивился он.

– За всё. За эту свадьбу. За то, что мы – не бумажка. А вот это.

Он обнял ее крепче. Да, они были не бумажкой. Они были – семьей. Признанной, настоящей, шумной и тихой одновременно. И это было, пожалуй, самое важное дело в его жизни, которое он сделал начисто.

Глава 15 (Мария). Чудо ты моё

Сначала это была просто задержка. Мария не придала значения – сбился