Делом займись - Ольга Усачева

Она была пьяная вдрызг. Ярко-рыжие волосы выбивались из-под помятой шапки, губы кривились в недоброй, липкой ухмылке. Увидев Марию, Зина замерла, и в ее мутных глазах вспыхнула тупая, звериная злоба.

– О, пузатая пошла! – прохрипела она, делая шаг навстречу. – Носишь-носишь, как корова… Думаешь, он тебя за это любить будет? Он из жалости с тобой, дура!

Мария побледнела, инстинктивно прижала руки к животу и попыталась обойти ее, прижавшись к перилам. Но Зина, будто ждала этого, резко, с пьяной «меткостью», качнулась в сторону и толкнула ее плечом, прямо к краю ступеней.

У Марии вырвался короткий, испуганный вскрик. Мир поплыл. Но падения не случилось. Петр, который на секунду отвлекся, разглядывая объявление на двери, среагировал быстрее мысли. Он рванулся, как рысь, и поймал ее на лету, обвив мощными руками и прижав к себе, прежде чем она успела даже начать падать. Сердце его на мгновение остановилось, а потом забилось такой бешеной, горячей яростью, что в глазах потемнело.

Он поставил Марию на ноги, убедился, что она цела, только дико дрожит от страха и шока. Потом медленно, очень медленно повернулся к Зине. Та отшатнулась, увидев его лицо. Оно было не просто злым. Оно было как лед на лесном озере перед самым треском. В его глазах не было крика, не было угрозы – только пустота и холодная, абсолютная решимость.

Он сделал к ней один шаг. Потом еще один. Зина, вдруг протрезвев от ужаса, отступила к стене магазина, ее трясло крупной дрожью.

– Петр… я ж нечаянно… – залепетала она.

Он не стал слушать. Он наклонился к самому ее уху, так близко, что она могла чувствовать его дыхание, и произнес тихо, четко, отчеканивая каждое слово:

– Тронешь ее или ребенка еще раз – сожгу твой дом. С землей сравняю.

Он не повысил голоса. Но в этих словах не было и тени сомнения. Это был приговор, вынесенный хозяином леса, знающим цену слову и обладающим силой его исполнить. Зина поняла это всем своим испуганным, пьяным естеством. Ее лицо исказилось гримасой первобытного страха, и она, не говоря ни слова, юркнула за магазин, спотыкаясь и хватая ртом воздух.

Петр развернулся, обнял Марию, все еще дрожащую, и повел домой. Он не спрашивал, в порядке ли она. Он знал, что нет. Но теперь он знал и другое: эта опасность устранена. Навсегда.

***

Роды начались ночью, в конце апреля. Первые схватки застали Марию врасплох, но Петр, спавший чутко, поднялся сразу. Он действовал четко, как на пожаре: помог ей встать, одеться. Быстро запряг Рыжку в дрожки и помчал в роддом. Благо тот был недалеко, в соседнем селе.

Акушерки в роддоме пытались его отправить домой, но он встал в дверях, как дерево – не сдвинуть. И они сдались.

– Черт с тобой, оставайся. Не положено, конечно, но ты ж не уйдешь. Руки мой и халат надень.

И он остался.

Сел рядом с Марией, держал ее за руку и молча, тяжело дышал в такт ее схваткам. Ее лицо искажалось от боли, она стискивала зубы, но не кричала, только тихо стонала. Каждый ее стон отдавался в нем физической болью. Он был готов на всё, лишь бы забрать эту муку на себя.

И тут, в промежутке между схватками, она, вся в поту, со слезами на глазах, прошептала:

– Петр… а если… если девочка? Ты хотел сына… Мужику сын нужен…

Он удивился. Он и не думал, кто будет. Для него было чудом уже само это дитя, этот факт.

– Дура, – сказал он хрипло, вытирая ей мокрый лоб. – Какая разница? Лишь бы здоровый. Лишь бы ты… Лишь бы вы были.

И погладил ее по животу – что стал центром их вселенной. – И девочке буду рад, и пацану.

Его слова, простые и твердые, как скала, стали для Марии той опорой, за которую можно было ухватиться в водовороте боли и страха.

Роды были долгими и трудными. Петра всё-таки под конец выгнали из родильной и он стоял за дверью, стиснув кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он слышал сдавленные крики Марии, приглушенные голоса женщин, и время растянулось в бесконечность. Он мысленно молился – не Богу, в которого верил смутно, а силе леса, земли, жизни, – чтобы все было хорошо. Чтобы она выстояла.

И вот – первый, чистый, пронзительный крик. Крик жизни. Петр вжался в дверной косяк, не веря ушам. Потом дверь приоткрылась, и уставшая, но сияющая акушерка выдала долгожданное.

– Поздравляю, папаша. Дочка. Здоровая, крепкая. Мать твоя молодец.

Он ворвался в родильную. Воздух пах паром, кровью и чем-то новым, незнакомым – молоком и детской кожей. Мария лежала на кушетке, бледная, изможденная, но с таким светом на лице, какого он никогда не видел. И на ее груди лежала их дочь.

Акушерка бережно передала ему ребенка. Петр, вдруг почувствовавший себя неуклюжим великаном, принял младенца с невероятной, почти смешной осторожностью.

В пеленке было крошечное, красное, сморщенное личико. Совершенное. На нем – пушок светлых волос, точь-в-точь как у Марии. И когда малышка, почувствовав новое прикосновение, сморщила носик и медленно открыла глаза, Петр увидел, что они серые, как у него.

В этот момент с ним случилось что-то, что перевернуло весь его внутренний мир. Вся ярость, вся суровость, вся накопленная за жизнь броня растаяла, испарилась. Его лицо, обычно такое жесткое, озарилось изнутри. Немой, бесконечной нежностью и любовью, столь огромной, что она физически распирала грудь. Он не мог оторвать глаз от этого крошечного существа. Его дочь. Его кровь. Его продолжение.

***

Через несколько дней их выписали из маленького сельского роддома.

Петр вез их домой на машине, выпрошенной у председателя. Мария, уже окрепшая, полулежала на заднем сидении, держа дочку. Варей они решили назвать её, в честь покойной матери Петра. Он сам сидел рядом на переднем сидении, оборачиваясь каждые две минуты, чтобы убедиться, что они тут, с ним.

Дома Петр внес Марию на руках через порог, по старому обычаю, а потом так же бережно принял из ее рук спящую Вареньку. Он стоял посреди своего дома, который теперь был их домом в полном смысле слова. В одной руке он держал дочь – теплое, тихо посапывающее чудо. Другой рукой гладил по голове Марию, которая, уставшая, уже дремала, сидя на лавке, прислонившись к печи.

Он смотрел на них: на жену, чье лицо в полусне было безмятежным и прекрасным, и на дочь, крошечный комочек новой жизни. И в этот миг он понимал. Понимал до самой глубины костей – он обрел все. Не просто крышу над головой и хозяйство. Он обрел дом в самом высоком смысле. Он обрел семью. Он обрел любовь – не яркую и ослепляющую, а ту, что коренится в земле, в общем труде, в тишине и в этом детском дыхании у сердца.

Он был полным человеком. Не «бирюком», не одиноким волком. Он был мужем, отцом, хозяином. Он был Петром. И в этой новой, невероятной полноте не было ни капли страха – только тихая, вселенская уверенность и бесконечная, переливающаяся через край благодарность судьбе, что привела к его порогу когда-то испуганную, «некрасивую» Марию. Она оказалась самым большим его сокровищем, корнем, из которого проросла вся эта новая, настоящая жизнь.

И он поклялся себе в ту же секунду, что будет поливать этот корень своей заботой до последнего вздоха. Потому что это и есть его дело. Его главное и единственное дело на этой земле.

Глава 17 (Мария). «Делом