Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

Я помчалась со всех ног и юркнула за калитку. Там, возле Баттериа-Номентана, есть большая гостиница. Я открываю калитку в гостиничный садик и мчусь по спуску в подвал — огромное подсобное помещение, куда запихивали гостиничное барахло. Там вижу большущий обшарпанный шкаф и прячусь в него.

Сквозь закрытые дверцы слышу таратор прислуги. Затем тяжелый грохот сапог. Голос:

— Вы не видели здесь женщину? Такую рыжеволосую, она бежала.

— Нет, — отвечает женский голос с резким венецианским выговором.

— Нет, нет, здесь никто не проходил, — подтверждает другой голос, более низкий, — мы никуда не отлучались.

Из своего шкафа я слышу каждое слово. Слышу, что карабинеры потолкались, потолкались и ушли; слышу, что прислуга снова начала переругиваться, сплетничать, возиться с какими-то предметами, слышу шум с улицы…

Сообразив, что полиция ушла, я открываю дверцы и выхожу. Больше я не могла там сидеть, я задыхалась.

Выхожу из подвала, подхожу к решетке, карабкаюсь на стену и спрыгиваю вниз, на большой зеленый луг Монте-Сакро, где играют в футбол. Оборачиваюсь, чтобы взглянуть, не бежит ли кто за мной. Вижу карабинера, который делает какие-то знаки, и бросаюсь наутек.

Бегу, бегу, пока не оказываюсь на какой-то улочке, где мне подвертывается автобус, готовый отойти. Сажусь в автобус и схожу на вокзале. Оттуда пешком на пьяцца Витторио.

Там, на пьяцца Витторио, меня и схватили. Схватили у входа в кондитерскую, куда я, изрядно проголодавшись, решила зайти, чтобы съесть бутерброд с колбасой. Слышу крик:

— Держите ее! Держите!

Я было снова наутек. Но меня задержали в тот момент, когда я пыталась нырнуть за угол.

Подружки мои уже сидели в тюрьме. На следствии они показали, что я была их соучастницей, и рассказали все, как было. Вот при каких обстоятельствах я снова встретилась с ними.

Прежде всего меня сфотографировали со вспышкой: раз-два — профиль и фас. При этом я чувствовала себя прямо актрисой. Командовали:

— Повернись! Еще раз повернись!

А я-то, со своей рыжей шевелюрой, воображала себя писаной красавицей!

После того как меня сфотографировали, мне было приказано вытянуть руку. Спрашиваю:

— На что вам моя рука? Неужто хотите погадать, как цыган, и предсказать мне казенный дом?

И я протягиваю полицейскому руку. Он берет ее, оттопыривает большой палец и мажет чернилами. Приказывает:

— А теперь прижми его сюда!

Оказалось, это брали отпечатки пальцев.

— Когда наконец кончится это издевательство? — спрашиваю я сердито. Мне хотелось поскорее уйти.

— Обожди, — говорит мой мучитель, — дай-ка сюда и другие пальцы.

И так он снял отпечатки со всех десяти моих пальцев. Тогда я возмутилась:

— А где, — говорю, — господин капитан, я их отмою?

Руки мои были в чернилах.

— Разве у тебя нет носового платка? — спрашивает он меня.

— У меня отобрали все, оставили только платье, что на мне.

— Ну, тогда оботри пальцы о свое платье, тем более что больше оно тебе не понадобится.

И в самом деле, они выдали мне мятый серый халат, от которого несло карболкой, и заперли в тесную душную камеру. Сперва я вела себя тихо, меряя шагами камеру. Думала: «Что поделаешь, надо терпеть».

Но потом, когда стемнело, я совсем пала духом. В тюрьму я угодила впервые. Я задыхалась. Я хотела быть на свободе, я всегда была свободна, как лесная птичка, всегда на свежем воздухе. Пусть я ела только хлеб с помидорами, но была свободна. Тут, взаперти, я совсем потерялась.

Мне дали год и девять месяцев. Джемма и Лили получили по четыре года. Как рецидивистки.

* * *

Уже несколько месяцев я сидела в тюрьме, но никто не приходил меня навестить, никто не приносил мне передач. Ни одна душа. Ни братья, ни муж, ни подружки — никто. Систо путался с этой Ритой и мной не интересовался. Орландо тоже попал в тюрьму, за то что из патриотизма спер с немецкого склада два центнера муки и бутыль оливкового масла. Он сумел бежать, но тут как назло убили немецкого фельдфебеля, и кто-то из Анцио показал на Орландо. Немцы зверски избили его и посадили в тюрьму строгого режима.

А потом еще получилось так, что, покамест я сидела в тюрьме, в Рим вошли американцы, и Орландо был ими освобожден. Но он сразу же подтибрил у них автомат, пистолет и пару башмаков. Однако в тюрьму его на этот раз не упекли, поскольку он считался пострадавшим от немцев.

Случилось тогда так, что моя сестра Ириде снюхалась с одним американским офицером, и в день их свадьбы Орландо заложил восемнадцать противотанковых мин вокруг церкви Святого Антония в Анцио. Однако в тот момент, когда он пытался их взорвать, его заметил карабинер, и мины были обезврежены.

Потом Орландо постоянно писал мне в тюрьму. И из его писем я знала, что он затеял с американцами торговлю сигаретами, кофе, шоколадом. Все у него шло хорошо, пока наконец в один прекрасный день он не застал у себя в доме негра, который, угрожая карабином, пытался изнасиловать его жену Челестину. Орландо сделал вид, что готов ее уступить. Он сказал американцу, что ему плевать на Челестину и пусть он делает с ней все что угодно. Негр успокоился, отложил карабин, а Орландо тут же схватил его и двумя выстрелами в голову уложил негра на месте.

Но и на этот раз он вывернулся, бежав со своей Челестиной во Фрозиноне. Но потом, уже там, во Фрозиноне, его жена сошлась с комиссаром Общественной безопасности и, чтобы избавиться от мужа, обвинила его в краже белья. И вот тут уж мой братец угодил в тюрьму Реджина-Чели. Стало быть, на него я никак не могла рассчитывать.

Единственный, кто мог мне помочь, — это мой брат Нелло, но он был в это время на войне. С Нелло мы дружили с самого детства. Он давал мне кров, помогал, ссужал деньгами. У Нелло были свои лодки, он торговал рыбой. И еще он обожал петь. Голос у него был просто замечательный, пел он тенором, и его все любили. Из всей семьи был он самым симпатичным и искренне хорошо ко мне относился. А вот жена его меня не переваривала.

В судьбе всех моих братьев большую роль играли их жены. Все они были из простых, но, по мере того как рос их достаток, они становились все несноснее, кичливее, наглее. Стали пыжиться и жеманничать. Меня они все почему-то дружно ненавидели. «Сестра твоя тебя позорит!» — науськивали они своих мужей. Выйдя из грязи в князи, они