Возлюби ближнего своего - Эрих Мария Ремарк

– В кино, – сказал он. Ему пришло в голову, что он мог бы пригласить в кино и девушку из соседней комнаты. – Вы знаете людей, которые живут в отеле? – спросил он.

Рабе положил чулки на стул и пошевелил голыми пальцами ног.

– Некоторых знаю. А что? – Он посмотрел на свои ноги, будто никогда их раньше не видел.

– А людей из соседней комнаты?

Рабе задумался.

– Там живет старуха Шимановская. До войны Она была знаменитой актрисой.

– Я не ее имею в виду.

– Он имеет в виду Рут Голланд, молодую симпатичную девушку, – раздался голос мужчины в очках, третьего жильца комнаты. Он уже несколько минут стоял в дверях и слушал разговор. Его звали Марилл, и он раньше был депутатом рейхстага. – Вы Керн, дон жуан, так ведь?

Керн покраснел.

– Удивительно, – продолжал Марилл. – При самых естественных вещах человек краснеет. При пошлых – никогда. Ну, как сегодня торговля, Керн?

– Настоящая катастрофа. Потерял очень много денег.

– Тогда вам нужно еще потратиться. Это лучшее средство избежать расстройства.

– Я как раз и собирался это сделать, – сказал Керн. – Хочу идти в кино.

– Браво! С Рут Голланд, я так понял из вашего осторожного выспрашивания?

– Не знаю. Я же еще с ней совсем не знаком.

– Вы не знакомы с большинством людей. Когда-то нужно начать знакомиться. Валяйте, Керн! Мужество – лучшее украшение молодости.

– Вы думаете, она пойдет со мной?

– Конечно. В этом одно из преимуществ нашей поганой жизни. Каждый человек будет благодарен, если его отвлекут от страха и скуки, между которыми он постоянно находится. Итак, отбросьте ложный стыд! Вперед, в бой, и не дрожать!

– Идите в «Риальто», – посоветовал Рабе с постели. – Там какой-то фильм о Марокко. Я сделал вывод: человек больше отвлекается от действительности, если попадает в более отдаленные страны.

– Марокко всегда можно полюбоваться, – согласился Марилл. – И молодым девицам тоже.

Рабе со вздохом завернулся в одеяло.

– У меня иногда появляется желание проспать лет десять, не просыпаясь.

– И вы хотели бы, проснувшись, быть лет на десять старше? – поинтересовался Марилл.

Рабе взглянул на него.

– Нет. Тогда бы мои дети уже стали взрослыми.

Керн постучал в дверь соседней комнаты. Из-за двери раздался чей-то голос. Он вошел и сразу же остановился. Его взгляд упал на Шимановскую.

Она была похожа на сову в вуали. Глубокие морщины покрывал толстый слой пудры, они смахивали на горный снежный ландшафт. Глубоко в них, словно расщелины, сидели глаза. Она уставилась на Керна с таким видом, будто собиралась броситься на него, выпустив все свои когти. В руках она держала ярко-красную шаль, из которой торчало несколько вязальных спиц. Керн уже подумал, что она сейчас бросится на него, но внезапно на ее лице появилось что-то похожее на улыбку.

– Что вы хотите, молодой друг? – спросила она с пафосом, грудным театральным голосом.

– Я хотел бы поговорить с флейлейн Голланд.

Улыбку словно смыло.

– Ах, вот что!

Шимановская с презрением посмотрела на Керна и принялась сильно стучать своими спицами.

Рут Голланд поднялась с постели. Она читала. Керн заметил, что она лежала на той кровати, у которой он стоял ночью. Внезапно его бросило в жар.

– Могу ли я вас спросить… – сказал он.

Девушка встала и вышла вместе с ним в коридор. Шимановская послала им вслед какой-то звук, похожий на храп раненой лошади.

– Вы не хотели бы пойти со мной в кино? – спросил Керн, когда они вышли. – У меня есть два билета, – солгал он.

Рут Голланд посмотрела на него…

– Или у вас другие планы? Может быть…

Она покачала, головой.

– Нет, у меня нет никаких планов.

– Тогда пойдемте, со мной. Зачем вам сидеть целый вечер в комнате?

– Я уже привыкла к этому.

– Тем хуже. Я пробыл, у вас всего две минуты и рад, что выбрался оттуда. Я думал, что меня там сожрут.

Девушка засмеялась. Внезапно она показалась Керну совсем ребенком.

– У Шимановской только такой вид. У нее доброе сердце.

– Может быть, но это не написано у нее на лице. Фильм начинается через четверть часа. Идемте?

– Хорошо, – сказала Рут Голланд неожиданно твердо.

У самых касс Керн прошел вперед.

– Минутку, я только возьму билеты. Они здесь отложены.

Он купил два билета и подумал, что она ничего не заметила. Но мгновение спустя ему было все равно – главное, что она сидела рядом. Свет в зале погас. На экране появилась касба Маракеша, красочная и освещенная лучами солнца; сверкала пустыня, а в жаркой африканской ночи раздавался дрожащий однообразный звук труб и тамбуринов…

Рут Голланд откинулась на спинку кресла. Музыка лилась на нее, словно теплый дождь, – теплый монотонный дождь, из которого мучительно всплывали воспоминания…

Она стояла у нюрнбергского крепостного рва. Был апрель. Перед ней в темноте стоял студент Герберт Биллинг, держа в руке скомканную газету.

– Ты понимаешь, что я имею в виду, Рут?

– Да, понимаю, Герберт. Это легко понять.

Герберт нервно мял в руках экземпляр «Штюрмера».

– Мое имя стоит в газете, как имя прислужника евреев! Как человека, позорящего арийскую расу! Это конец, ты понимаешь?

– Да, Герберт.

– Я должен подумать, как мне выкрутиться из этого положения. На карту поставлена вся моя карьера. В газете… Ее читают все, понимаешь?

– Да, Герберт. Мое имя тоже стоит в газете.

– Это совершенно другое дело. С тобой ничего не случится. Ты все равно не сможешь больше ходить в университет.

– Ты прав, Герберт.

– Значит, это конец, правда? Мы расстанемся и никогда больше не будем встречаться.

– Не будем… Ну, а теперь прощай.

Она повернулась и пошла.

– Подожди!.. Рут! Подожди еще минуту!

Она остановилась. Он подошел ближе. Его лицо в темноте было так близко, что она слышала его дыхание.

– Послушай, – сказал он. – Куда же ты сейчас?

– Домой.

– Тебе же не нужно сразу… – Его дыхание стало сильнее. – С этим вопросом покончено, правда? Это так и останется! Но ты бы могла… мы бы могли… как раз сегодня вечером у меня нет никого дома, понимаешь, нас не увидят. – Он взял ее за руку. – Зачем нам расставаться так, я имею в виду