Без дна - Жорис-Карл Гюисманс

Итак, с одной стороны — врожденная склонность к мистицизму, а с другой — ежедневное общение с учеными адептами сатанизма. Надвигающаяся бедность, которую, как ему кажется, только дьявол властен предотвратить, и неудержимая, безумная тяга к запретному знанию — все это объясняет, почему постепенно, по мере того как крепнут его связи с алхимиками и колдунами, Жиль де Рэ погружается в оккультизм, который толкает его на самые невероятные преступления.

Впрочем, убийствами детей, к которым Жиль де Рэ обратился не сразу — он стал насиловать и умерщвлять мальчиков лишь после того, как алхимические эксперименты не дали результатов, — наш герой не особо выделялся среди аристократов своего времени. Он превосходит их лишь блеском разврата и обилием жертв. Это чистейшая правда — почитай Мишле, и сам увидишь, что в ту пору сильные мира сего были страшнее зверей. Ты найдешь там некоего сира де Жиака, который, отравив свою жену, сажает ее на лошадь, и пускает кобылу во весь опор… Другой — имя я запамятовал — хватает своего отца, тащит босого по снегу, а потом преспокойно бросает его в подземную темницу, где тот в течение нескольких дней умирает медленной смертью от холода и голода. А сколько там таких! Я тщетно искал каких-либо упоминаний о злодеяниях, совершенных маршалом в военное время, и ничего не обнаружил, разве что многочисленные казни, свидетельствующие, кстати, о том, что наш герой питал явное пристрастие к виселице: он любил вздергивать на ней еретиков-французов, захваченных в рядах англичан или в городах, не слишком преданных королю. Пристрастие к этому роду казни обнаруживается у него позже, в замке Тиффож.

В заключение ко всем этим причинам присовокуплю чудовищную гордыню, гордыню, которая побуждает его заявить на процессе: «Я родился под звездой избранных — никто и никогда не осмелится совершить то, что совершил я». Безусловно, маркиз де Сад рядом с ним не более чем робкий обыватель и жалкий выдумщик.

— Как странно, бездна преисподней всегда разверзается на вершинах святости, — задумчиво заметил Дез Эрми. — Две крайности, два полюса, две бездны — одна ведет в небо, другая — в ад… Отвращение к бессилию, ненависть к посредственности — наверное, самые снисходительные слова, которые можно отнести к сатанизму.

— Возможно, так оно и есть. Гордиться тем, что в преступлениях достиг той высоты, какой святые достигают в добродетелях, — в этом весь Жиль де Рэ!

— Все равно тема эта непростая.

— Разумеется. Сатана в Средние века был страшен — тому свидетельством множество документов.

— А в наш век? — Дез Эрми встал.

— В наш?

— Да, да, именно в наш век сатанизм, связанный тайными нитями со Средневековьем, свирепствует, как никогда.

— Послушай, ты что, хочешь сказать, что сегодня кто-то призывает дьявола и служит черные мессы?

— Совершенно верно.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Поразительно. Да понимаешь ли ты, старина, как бы мне это помогло в работе, окажись я свидетелем подобных церемоний. Нет, кроме шуток, ты действительно веришь, что в наши дни существуют сатанинские секты? У тебя есть доказательства?

— Есть, но сейчас я спешу, потолкуем об этом в другой раз. Хотя бы завтра вечером у Каре, ведь мы, как ты помнишь, ужинаем у него. Я за тобой зайду. До свиданья, ты же пока обдумай хорошенько свои слова о чернокнижниках: «Им не нашлось места в Церкви, в лоне которой они согласились бы, разумеется, лишь на роль кардинала или Папы» — и поразмысли о том, как отвратительно современное духовенство, пожалуй, наиболее повинное в пышном цветении сатанизма наших дней, ведь без священника-святотатца черная месса не достигает своей полноты.

— Но чего, скажи на милость, добиваются эти священники?

— Всего, — сухо бросил Дез Эрми.

— Ну что же, Жиль де Рэ в свое время тоже испрашивал в подписанном кровью договоре с дьяволом «Знания, Власти, Богатства» — словом, всего того, чего спокон веку так алчно жаждет человечество.