Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

– 27-Enfin! – воскликнула Антонина Дмитриевна смеясь, – cela a-t-il été assez long-27! И уж непременно о политике говорили, не правда ли?

– Коснулись легонько, коснулись, нельзя же, – счел нужным хихикнуть в свою очередь в ответ Пров Ефремович, – да вот его превосходительство, к сожалению, не захотел больше, уезжать сбирается.

И он указал на Бориса Васильевича, искавшего свою шляпу.

– Уже! – протянула Антонина Дмитриевна, и глаза ее как бы с сознательною, невольною тревогой вскинулись на Гришу Юшкова: ты, мол, сейчас с ним едешь!

Нервная дрожь пробежала у него по телу, но он только чуть-чуть усмехнулся, как бы отвечая: и давно пора!

– У меня к вам просьба, mon général, – выговорила она, протягивая руку подошедшему раскланяться ей Троекурову.

– Что прикажете? – ответил он с холодною учтивостью.

– Отпустите ко мне скорей Григория Павловича: он мне нужен для одного хорошего дела, о котором он вам скажет.

Веки у него судорожно заморгали:

– Григорий Павлович не ребенок, – отрезал он как ножом, – и на отпуски его или неотпуски я не имею ни прав, ни притязаний.

Он поклонился и быстро отошел, раскланиваясь и пожимая протягивавшиеся ему руки.

Гриша в свою очередь торопливо вскочил с места…

– Так я вас жду, вы будете… Непременно? – удерживая на миг его руку в своей, вполголоса, будто сообщая ему какую-то тайну, проговорила Антонина Дмитриевна. Глаза ее так и впились в его лицо.

Он, не отвечая, еще раз поспешно склонил пред нею голову и зашагал вслед за уходившим Борисом Васильевичем и провожавшим его хозяином.

Гордынин, почувствовавший к нему симпатическое влечение с первой минуты знакомства, и губернаторский чиновник, которому внутри что-то говорило, что он, Соловцов, был не совсем «correct» в разговоре с этим новым своим знакомым, и желавший поэтому «исправить» дурное впечатление, которое он мог произвести на него, пошли в свою очередь проводить его до экипажа.

Оставшись одна со своими интимами, Сусальцева быстро обернулась к Колонтаю и спросила:

– Ну, что он говорит?

Тот слегка усмехнулся и пожал плечами:

– 28-C’est un николаевский генерал dans toute l’odieuse acception du terme! – засосал вместо него свою карамельку губернатор, неестественно хихикая. – Какой-то поросший мхом допотопный fossile-28. Он ничего кроме кулака не допускает, никаких современных потребностей не признает, озлоблен и даже… даже груб, – добавил он, подпуская видимо уже в карамельку уксуса.

– Умная голова, нет, не говори, твердый человек! – закачал головой генерал Бахратидов.

– Умный несомненно, mais très encroûté29, – уронил Колонтай, – недаром так долго живет в провинции; самые умные люди в ней поневоле ржавеют.

– Вообразите, – продолжал горячиться Савинов, – вместо требуемых теперешними обстоятельствами мер либерального свойства, которые могли бы несколько успокоить общество и призвать его вместе с тем к живому участию в государстенных вопросах, он кричит о каком-то великом визире с неограниченными правами власти, диктатуры какой-то хочет.

– Диктатуры? – протянула Антонина Дмитриевна.

Глаза ее блеснули и остановились на Бахратидове.

– Mais le voilà, le dictateur tout trouve30! – проговорила она победным тоном.

Алексей Сергеевич усмехнулся и повел чуть-чуть головой. Генерал замахал руками:

– Что вы, что вы, красавица! – и он приложил правую руку к левому боку. – Я на одну диктатуру способен – на диктатуру сердца31.

– Браво, браво, – она захлопала в ладоши, – нам такая именно и нужна теперь. 32-Tout par le cœur, и Россия будет благословлять тот день, когда вас назначат: – c’est moi qui vous le dis-32!..

XVIII

В ней были всесильные чары,

Была непонятная власть1.

Лермонтов.

– Какое у этой барыни там «доброе дело», о котором вы должны передать мне? – спросил Борис Васильевич своего спутника, когда коляска их выехала из Сицкого.

– Она говорила мне, желает учредить в городе школу для девочек, – ответил с слабою усмешкой Гриша.

– Вот как! Которою сама она будет руководить? – с невеселою усмешкой примолвил Троекуров.

Гриша насилованно усмехнулся тоже:

– Она действительно хочет быть там попечительницей и лучшим из выходящих думает давать приданое.

– Поздравляю тех, кому достались бы в жены эти воспитанницы госпожи Сусальцевой… Но полагаю, что из ее намерения ничего не выйдет и что на счастье наших мещанок она забудет об их цивилизации… A вы тут причем? – спросил он чрез миг.

– Ей представилось, что я ей необходим, как исправляющий должность предводителя, для содействия ее плану, – как-то особенно торопливо поспешил сказать молодой человек.

Собеседник его примолк на минуту:

– Вы слышали или нет, – начал он опять, – что говорил этот сноб-губернатор за столом относительно экстренного собрания дворянства для выбора предводителя вместо Павла Григорьевича?

– Слышал, как же; он говорил достаточно громко для этого.

– И поняли, для чего это было сказано?

– Как не понять, Борис Васильевич: известной партии, которой этот господин, видимо, покровительствует, хочется устранить меня скорее от исправления этой должности и затем не допустить, чтобы меня выбрали. Интрига по уезду ведется очень бойко в пользу ее кандидата.

– Лупандина?

– Да; им руководит, как говорил мне всезнающий Николай Иванович, наглец этот Свищов…

– Знаю.

– С губернатором они знакомы были еще в Петербурге, служили вместе, и Николай Иваныч уверяет, что тот из Сицкого должен проехать к этому графу в усадьбу, провести там несколько дней… Все это, главное, ведется ввиду известной вам железной дороги, против которой батюшка и вы высказались прямо, между тем как для весьма многих в уезде она представляется источником великих выгод.

– Да, единомыслить со мною в настоящую пору вообще не расчетливо, – ироническим тоном промолвил на это Троекуров и не раскрывал рта более во всю дорогу.

Въезжая на широкий двор Всесвятского, они увидели Машу, сидевшую на крыльце с Анфисой Дмитриевной Фирсовой. Она, видимо, поджидала их, кинулась с места обнимать отца, едва успел он выйти из коляски, крикнув ему: «Мама гораздо лучше, она сидит у себя с Васей и Вячеславом Хлодомировичем», – и тут же, быстро обернувшись на Юшкова, впилась глазами в его лицо и спросила, стараясь выговорить это как можно «проще» и беззаботнее.

– Что, весело вам было там в княжьих палатах madame de Soussaltzef?

– Очень, чрезвычайно! – насмешливо напирал он, пожимая и не выпуская ее руки из своей, между тем как отец ее направился в покои Александры Павловны.

– Пир был на весь мир, воображаю, les petits pots dans les grands2, – говорила она тем же тоном, продолжая допытываться в его лице того «настоящего» впечатления, какое он мог вынести из Сицкого.

Но он, «что бы там ни произошло с ним», он – «она читала это теперь на лице его, как в книге», – был таким,