Собрание сочинений - Влас Михайлович Дорошевич

Англия пользуется за последнее время особым вниманием со стороны римской курии.

На Англию у Ватикана особый аппетит.

Католичество особенно сильно работает над Англией.

Даже «беатификация» Жанны д’Арк, которой добиваются французские католики, «пока» отклонена Римом:

— Жанна д’Арк, конечно, святая девушка. Но её сожгли англичане. И им это может не понравится!

«В Англии, — говорит „тронная речь“, — где, как они называют, к „папизму“ относились всегда особенно враждебно, римская церковь понемногу делает всё новые и новые завоевания. Этим мы обязаны той отзывчивой и благородной предупредительности, с которой папа Лев XIII относился всегда ко всем событиям за время долгого правления покойной королевы Викторий и за то время, которое царствует Эдуард VII. Слова и действия папы открыли глаза миллионам англичан, предубеждённым против Рима, и заставили пасть старые предрассудки англичан. Римская церковь обязана лично святому отцу этим делом сближения, симпатии и справедливости. Многочисленные теперь в Англии обращения в католическую веру суть пред Господом плоды высокой мудрости, которая характеризует сношения святого отца с могущественной английской нацией. И блестящая миссия, с которой прибыл к подножию папского трона герцог Норфолк, во главе самой отборной и блестящей аристократии Англии является почестью, вполне заслуженной великим старцем, власть которого над душами ещё обширнее, чем Британская империя».

Герцог Норфолк, как известно, постоянный гость Рима. Он живёт в поезде железной дороги. Не успеет окончить одного путешествия «к подножию папского престола», как снова мчится с толпой самых аристократических английских пилигримов «припасть к стопам святого отца».

А «число обращений» всё растёт и растёт в евангелической Англии.

Так работает Рим в самой «еретически-протестантской» из стран.

«Тронная речь» переходит к странам «верным».

У меня перед глазами стоит покойный великий Росси в лучшей из его ролей, — в короле Лире.

Для каждой из дочерей у него свой, особый голос.

Как своё, особое чувство.

— Tu, Gonerilia… — говорит он, и это не тот голос, которым он сейчас скажет:

— Tu, Regana…

— E tu…

И в этом голосе звучит неизъяснимая нежность:

— Mia bella Cordelia!

После мелодии, которая зазвучала в этом голосе, становятся уж лишними слова:

— Младшая, но не последняя из наших дочерей!

Гонерилья — Бельгия.

На ней со спокойствием, любуясь ею, останавливается величественная «тронная речь»:

«— Бельгия видела, как во время правления Льва XIII и благодаря умелой деятельности святого отца, либеральная партия потеряла власть в стране и уступила её католической партии, которая широко пользуется этой властью в интересах справедливости и истинной свободы!»

Кто вспомнит хотя бы прошлогодние ужасы, происходившие в Бельгии, тот составит себе понятие о «счастии и процветании» бельгийского народа…

«Тронная речь» переходит к Регане.

Испания.

В классической стране инквизиции патеры должны переодеваться в штатское платье, чтоб безбоязненно пройти по улице. Церковные процессии могут происходить только под охраной батальонов солдат.

Парламент вотирует против духовных конгрегаций.

И в это самое время король посылает особое, блестящее посольство, чтоб принести «к стопам папы» поздравление с 25-летним юбилеем.

Перед великолепным мадридским дворцом день и ночь стоит призрак Дон-Карлоса.

Как Бибиков про Пугачёва, про Дон Карлоса можно сказать:

— Страшен не Дон Карлос, страшно общее негодование.

Как пушкинский Самозванец, Дон Карлос может сказать про себя:

«Я предлог раздоров и войны».

Всё, что есть недовольного, зовёт Дон Карлоса под свои знамёна.

Если армия, в которой приходится безо всякой надобности держать на хорошем жалованье бесчисленное количество офицеров, по большей части за короля, то духовенство, недовольное «слабостью теперешнего правительства», пользуется в Испании славой «карлистов в чёрных и коричневых сутанах».

И забота королевского дома — привлечь духовенство на свою сторону.

Когда пролетает мимо призрак Дон Карлоса, дрожит и колеблется испанский трон.

И юноша-король в испуге хватается за Ватикан.

Это экстренное блестящее посольство в Рим — мольба за то, что вотирует парламент, мольба за то, что вся страна против духовенства.

И Ватикан снисходительно принимает эту мольбу о помощи. Отвечает на неё надменно и бесчисленными «если».

«— Если испанцы и те, кто правит её судьбами, будут иметь счастие следовать благородным и всеобъемлющим советам, которые им будут преподаваться Ватиканом; если они будут приводить в исполнение указания Ватикана, указания на то, как достигать истинного единения, согласия в стране плодоносного процветания труда, истинного прогресса, настоящей свободы, развития искреннего и просвещённого патриотизма; указания, самые высшие, какие только могут быть им даны, потому что эти указания нисходят с высоты апостольского престола! Тогда мы, ни на минуту не сомневаясь, сможем утверждать, что новая эра процветания могущества, величия начнётся для Испании, и Испания снова займёт то место среди других наций Европы, какое она занимала когда-то в иные, чем теперь. времена».

Позволяю себе думать, что после такого утверждения папского престола испанские пезеты не поднялись на бирже ни на один сантим.

Ватикан продолжает победоносно:

«— Несомненно, эти самые мысли и эти надежды внушили молодому королю тот прекрасный акт, который он выполнил с таким великолепием, послав к святому отцу знатнейшее и блестящее посольство, уполномоченное представлять его на великолепных торжествах, и передать папе, с изъявлением благоговения крёстного сына, собственноручное письмо юного короля. Почесть, которая вполне достойна глубокой и признательной почтительности короля».

Так Ватикан, недовольный Испанией, ответил на «знатнейшее блестящее посольство».

— Почести принимаем, как должное. Они делают честь вам, а не нам. Это хорошо, что вы такой почтительный. Если будете во всём слушаться, всё будет хорошо.

Ватикан переходит к Франции.

— E tu, mia bella Cordelia.

И нежностью и глубокою грустью «за любимую дочь» звучат слова римской церкви.

Это почти поэтическая часть «тронной речи».

Так грусть располагает к поэзии!

«Отеческие взоры Льва XIII давно уже направлены на Францию, которая кажется забывшею свою роль и свою миссию любимой дочери церкви»…

E tu, mia bella Cordelia…

А, может быть, вернее.

— E tu, Desdemona?!

«Печальные события, беспрерывные огорчения, непримиримая ненависть, — всё это не уменьшает ни доброты ни терпения и кротости старца, который не только наместник, но и олицетворение (sic!) Христа на земле. Он рассеял сокровища своего сердца, чтоб спасти дело церкви во Франции, и, несмотря на чёрную неблагодарность, которую получал в ответ, он всё ещё хочет надеяться. История скажет, потомство оценит, — какое великое дело справедливости, согласия, умитворения умов и истинного процветания было предпринято и велось папой во Франции, чтоб обеспечить ей полное славы грядущее и первенствующее значение в мире».

E tu, Desdemona?!?!..

Папа даже не надеется, папа только «хочет надеяться».

Этой элегической, полной почти отчаянья «за Францию» нотой заканчивается обращение к «верным» странам.

И как орган после Miserere