По ту сторону зимы - Исабель Альенде

— Мы даже не знаем, действительно ли этот человек умер. Может, он без сознания, — высказал предположение Ричард, вытирая пот со лба кухонной тряпкой.

— Маловероятно, он все равно бы замерз насмерть, но есть способ удостовериться, — сказала Лусия.

— Ради бога, женщина! Не собираешься же ты осматривать труп на улице…

— А у тебя есть другой вариант? На улице никого нет. Еще очень рано, совсем темно, и сегодня воскресенье. Кто нас увидит?

— Ни за что. На меня не рассчитывай.

— Ладно, дай мне фонарь. Мы с Эвелин пойдем посмотрим.

За это время рыдания девушки стали громче на несколько децибелов. Лусия обняла ее, ей было жаль девушку, на которую за несколько часов обрушилось столько напастей.

— Я не желаю иметь с этим ничего общего! Я заплачу по своей страховке за вред, причиненный машине, и это единственное, что я могу сделать. Прости меня, Эвелин, но ты должна уйти, — сказал Ричард на своем, мягко говоря, неправильном испанском.

— Ты что, хочешь ее прогнать, Ричард? Ты в своем уме? Можно подумать, ты не знаешь, что означает в этой стране не иметь документов! — воскликнула Лусия.

— Знаю, Лусия. Если бы я не знал этого по работе в центре, я бы знал это от своего отца, который постоянно меня этим достает, — вздохнул Ричард, смиряясь. — Но что мы знаем об этой девушке?

— Что ей нужна помощь. Кто-нибудь из семьи у тебя здесь есть, Эвелин?

Гробовое молчание; Эвелин не собиралась упоминать о своей матери в Чикаго, чтобы не погубить и ее тоже. Ричард почесывал ладони и думал о том, что он здорово вляпался: полиция, расследование, пресса, — репутация к дьяволу. А в душе звучал голос отца, напоминающий о том, что надо помогать тем, кого преследуют. «Меня бы не было на свете и ты бы не родился, если бы не люди с отзывчивой душой, которые прятали меня от нацистов», — повторял он миллион раз.

— Нам нужно понять, жив тот человек или нет, не будем терять времени, — повторила Лусия.

Она взяла ключи от машины, которые Эвелин Ортега оставила на кухонном столе, передала чихуа-хуа Ричарду, чтобы тот оберегал его от котов, надела шапку и перчатки и снова попросила фонарь.

— Ты не можешь идти одна, Лусия. Черт! Мне придется идти с тобой, — решился Ричард, уступая. — Нужно отогреть дверцу багажника, иначе не откроется.

Они наполнили большую кастрюлю горячей водой с уксусом, Ричард с Лусией с трудом тащили ее, скользя по обледенелым ступеням, вцепившись в перила, чтобы не упасть. У Лусии замерзли контактные линзы, и ей казалось, будто в глазах у нее кусочки стекла. Зимой Ричард любил удить рыбу в затянутых льдом озерах, поэтому притерпелся к экстремальному холоду, но не был готов сражаться с ним в Бруклине. Свет фонарей фосфоресцирующими желтыми кругами отражался на снегу, ветер налетал порывами и скоро стихал, будто утомившись, а через мгновение снова поднимал снежные вихри. В перерывах между порывами ветра царила абсолютная тишина, какое-то угрожающее спокойствие. Вдоль улицы было припарковано несколько машин, покрытых снегом, одни больше, другие меньше, и белая машина Эвелин была почти невидимой. Она стояла не прямо напротив дома Ричарда, чего он опасался, а метрах в пятнадцати, что в данном случае положения дел не меняло. Не было ни души. Снегоуборочные машины начали свою работу днем раньше, и вдоль тротуаров высились огромные сугробы.

Как и говорила Эвелин, сломанная крышка багажника была привязана желтым поясом ее куртки. В перчатках узел не так легко было развязать; Ричард панически боялся оставить отпечатки пальцев. Наконец багажник открылся, и они обнаружили там скатанный ковер, испачканный запекшейся кровью, а развернув его, увидели женщину в спортивном костюме, закрывшую лицо руками. Она лежала в такой странной позе, что походила скорее на сломанную куклу, чем на человека, а ее кожа, там, где ее удавалось разглядеть, была ярко-розового цвета. Она была мертва, никаких сомнений. Несколько минут они разглядывали тело, не в состоянии даже представить себе, что могло произойти, ведь крови не было; следовало перевернуть труп, осмотреть его целиком. Несчастная женщина совсем заледенела, тело было твердым, словно бетонная плита. Лусия тянула и толкала, но не могла сдвинуть его с места, в то время как Ричард, чуть не плача от тревоги, светил фонарем.

— Думаю, она умерла вчера, — сказала Лусия.

— Почему?

— Rigor mortis[14]. Труп коченеет примерно через восемь часов после смерти и пребывает в таком состоянии тридцать шесть часов.

— Тогда получается, это могло произойти позавчера ночью.

— Ну да. А может, и раньше, на улице очень холодно. Кто бы ни был тот, кто ее сюда положил, он на это рассчитывал. Возможно, он не мог избавиться от тела в пятницу из-за метели. Очевидно, он не спешил.

— А возможно, rigor mortis уже прошел и тело просто замерзло, — предположил Ричард.

— Человеческое тело — это не то же самое, что курица, Ричард, оно должно пролежать не меньше двух дней в холодильнике, чтобы окончательно замерзнуть. Допустим, она умерла между позавчерашним и вчерашним днем.

— Откуда ты все это знаешь?

— Лучше не спрашивай, — отрубила она.

— В любом случае это дело судебного патологоанатома и полиции, а не наше, — заключил Ричард.

Тотчас же, как по волшебству, засветились фары машины, заворачивающей за угол. Они кое-как, не до конца, прикрыли крышку багажника в тот самый момент, когда патрульная машина остановилась рядом. Один из полицейских высунулся в боковое окно:

— Все в порядке?

— В порядке, офицер, — ответила Лусия.

— Что вы делаете в такое время на улице? — не унимался он.

— Вышли за памперсами для моей матери, мы их оставили в машине, — сказала Лусия, взяв с сиденья большой пакет.

— Хорошего дня, офицер, — добавил Ричард срывающимся голосом.

Они подождали, пока машина уехала, снова привязали крышку багажника поясом и пошли в дом, стараясь не поскользнуться на лестнице и захватив пустую кастрюлю и памперсы; оба молили Бога, чтобы патрульным не пришло в голову вернуться и еще раз взглянуть на «лексус».

Ричард и Лусия нашли Эвелин, Марсело и котов там же, где оставили. Они спросили девушку, зачем ей памперсы, и она ответила, что у Фрэнки, сына хозяев, церебральный паралич и памперсы для него.

— Сколько лет ребенку? — спросила Лусия.

— Тринадцать.

— Он пользуется памперсами для взрослых?

Эвелин смутилась и покраснела, а потом пояснила, что мальчик слишком развит для