Острые - Анна Павлова

случае лет пятнадцать, прежде чем его схватит какая-нибудь тупая малолетка. Будет держать его за руку липкой рукой, скользко целоваться, спать с ним, варить ему борщи, не дай бог, рожать от него детей и рассказывать ему, как жить. И Миша будет ее, курицу эту, называть семьей. А еще у Миши обязательно появятся криворожие дружки-деграданты, и Миша с ними будет пить водку с соком, слушать безвкусную музыку и гоготать над пошлыми шутками. Алла знала: она сама в старших классах целовалась под водку с соком и тыц-тыц-тыц. Потому и пихала в Мишу самые серьезные из детских книг и самые нетупые мультики, потому и решила, что в садик он ходить не будет, потому и собиралась водить его в школу и домой за руку минимум до седьмого класса. А ведь через три года еще и со школой разбираться придется, а через три года – это почти завтра.

Тревога едва ли когда-то покидала Аллу – жужжала маленьким моторчиком, подхрюкивая выхлопными газами. Казалось, на этой тревоге Алла и ехала. Вставала с кровати только потому, что почти физически чувствовала, как во время сна в кожу впитался весь крем и теперь она стремительно старела под солнечными лучами. Работала ночами и выходными только потому, что именно в моменты отдыха тревога перекрывала все остальные мысли: не успеешь, не доделаешь, не допишешь сценарий, не дозвонишься до героини, а съемки через неделю, а с телика увольняют быстро.

Алла долго смотрела Богдану в лицо. Выла вытяжка, цокало на сковородке неостывшее масло, овощные котлеты едва ощутимо отдавали бензином. Богдан постарел – Алла вдруг заметила, как округлился контур его рук и запястий. На лбу серым карандашом провели две складочки. Изменилось в нем что-то фундаментальное и критическое, необратимое.

– Моя бывшая жена, когда разводились, сказала, что все психиатры с прибабахом, – рассмеялся Сергей Викторович, перечитывая анамнез. – Но что они тут понаставили, ты понимаешь?

– Послеродовую депрессию, – ответил Гранкин.

– Да это когда было? Она родила сто лет назад и чего-то не вылечилась.

– Но сказала же, что было нормально, а совсем недавно снова плохо стало…

– Мало ли что сказала. Не, Гер. У меня чуйка.

У Сергея Викторовича было так: есть он, а есть все, кто не прав. У Гранкина – скорее «если что-то не сходится, скорее всего, дурак тут я». Он и правда был немножко дурак, потому что невыспавшийся и похмельный. Схема дала сбой. Обычно одна бутылка черт разберет какого вина из «Пятерочки» после работы на следующий день не мешала, и другое дело, когда одна тащила за собой вторую, а третья заканчивалась в четыре утра. Гранкин вспомнил – когда работе мешает, это уже, наверное, вторая стадия алкоголизма. Но пришел же – раз пришел, жить будет.

Алла была пациенткой Сергея Викторовича, и Гранкина к ней потащили для общего развития, опционально – чтобы поиздеваться. Характерное амбре, слегка прибитое зубной пастой и дезодорантом, Сергей Викторович почувствовал в первые секунды рабочего дня. «Ну, на консультации моей посидишь, взбодришься» – так это называлось.

– У вас чуйка, а я не развил пока, давайте по фактам. – Гранкин зачем-то настаивал, хотя не был уверен ни в чем, включая объективную реальность. Похмелье шуршало в голове, и все было немного в кино. – Триада есть? Есть. Все плохо, вставать не хочется, сконцентрироваться сложно. Значит, депрессивный эпизод очередной. Может, рекуррентная[13]?

– Да лицо у нее такое… Не как у депрессивной больной.

– У меня тоже сегодня лицо не очень выглядит. И ничего, не шизофреник.

Сергей Викторович захлопнул тетрадь на кольцах:

– Ну давай. Лечи ее. Дарование юное. Поспорим? Вот просто чтобы ты понял, что я прав. Давай?

– На что?

– На бутылку вискаря. Мне в коллекцию, тебе на опохмел. Гер, Господь зачем пятницу придумал? Чтобы ты посреди недели мне на все отделение вонял, а?

– Тогда спорим.

– Тогда спорим.

Учебники Гранкин помнил хорошо, и большинство его пациентов были чудовищно молоды – потому что он работал в остром, потому что целое отделение шизофреников, а шизофреники дебютируют[14] где-то с восемнадцати до двадцати одного. Гранкина всегда смешило слово «дебют» в таком контексте – он представлял, как болезнь выходит на сцену под горячие софиты и разворачивается сразу всем диапазоном, четырьмя октавами, трещат хрустальные подвески на люстре, бокалы бьются, аплодисменты. На деле – Гранкин не встречал исключений – его восемнадцатилетние пацаны бросали универы, закрывались от конвенционального мира и тихо обращались плотным герметичным страхом. Мир для них был железной девой, банкой с пауками – пространством маленьким, темным, душным, во все стороны опасным и злым. Среди них, конечно, потом находилось достаточно состоявшихся в жизни людей – в основном программистов на удаленке.

Но Алла – полный набор нормальной жизни. Двадцать шесть, высшее, муж, ребенок, квартира, престижная, насколько Гранкин мог судить, должность, внешность в стиле «жена миллионера» – с одеждой без единой помятости и кожей как фарфоровая тарелка, по всей поверхности одного цвета. Определение выражения «все под контролем». Образец успешного успеха, с которого можно штампы отливать. Еще и в жизни ничего клинического не произошло – все живы, работа работается, семья семьится. После родов что-то давали ей из таблеток, а что давали – не помнит. Да и пить их перестала, потому что от них хотелось спать, а у нее всё в пеленках и не до того. Было бы что конкретно не так – дебютнула бы в восемнадцать. А Сергей Викторович вообще обожает лампочкой диагнозы ставить, так должна же когда-то перегореть.

По крайней мере так Гранкину хотелось себя успокаивать. Он назначил антидепрессанты – и через две недельки снова на консультацию. И все было хорошо.

От декрета Алла отказалась, благополучно перейдя на удаленку, а когда условный декрет закончился, так с нее и не слезла. Телеканал решил, что нечего тратить воду из офисного кулера на сценаристку, которая может сочинять и в кровати.

И как бы Алла ни хотела думать, что мечта о большом глянце не разложилась до трухи под красной корочкой журналистского диплома, все было так:

Кораблев

Я хочу, чтобы ты запомнила себя сейчас в зеркале. Другую себя. И дальше несла это ощущение по жизни. Потому что ты красивая, ты яркая, сексуальная, женственная, и ты можешь быть такой! И тебе не нужны эти серые кофточки, за которыми ты прячешься. За кулисами ждет твой муж, давай его пригласим. Я уверен, он тебя не узнает!

Мейковер-шоу, тщательно слизанное с американского, шло пятый год. Некогда импозантный стилист Юлий Кораблев седел и подкалывал ботокс в носогубку, а больше ничего не менялось. Неделю за неделей он превращал серую мышь или вульгарную городскую сумасшедшую в так называемую современную городскую девушку, а Алла неделю за неделей писала одинаковые сценарии про «красивую, яркую и сексуальную» с серыми кофточками.

У нее был ограниченный набор слов, которые переставлялись в произвольном порядке: то «такого кардинального преображения у нас еще не было», то «наше шоу еще не видело такого радикального преображения». Еще были блоки спонсоров, за костыль привязанные к теме: «Я уверен, что после программы наша героиня захочет обновить гардероб, а совершать покупки выгодно ей поможет дебетовая карта с кешбэком». И – самое главное – шпаргалка для Кораблева, чья карьера началась в темных, нетолерантных нулевых:

«Жирная» – плохо, «роскошные формы» – хорошо.

«Старая» – плохо, «в расцвете» – хорошо.

«Задрипанный» – плохо, «уставший» – хорошо.

ВАЖНО! Не говорить, что от героини плохо пахнет!

В каждом шоу происходило примерно одно и то же, а сценарии нужны были разные – потому что Кораблев сам не придумал бы вопросы интервью и потому что одинаковые комплименты зритель заметил бы раз на четвертый. Обзванивала героинь тоже Алла, выбирая телевизионные истории из присланных анкет. Иногда – редко – ее даже хвалили, если удавалось выловить многодетную мать, от которой ушел муж, и волшебством превратить ее в принцессу, готовую искать нового белого коня.

В первую неделю на таблетках Алле стало легче писать. Раньше слова приходилось толкать и вытаскивать из ям, как треугольные колеса, и даже самая простая коллекция выученных клише не хотела марать белый лист вордовского документа. Раньше не было смысла – Алла знала, что, когда телевизионный миф