Острые - Анна Павлова

Она этими руками тогда убила. Задушила, швырнула в стену, зарезала. И он лежал, совсем маленький и синий, с вытаращенными глазами, похожий не на младенца, а на страшную куклу, на уродливый испорченный предмет, не дышал, не издавал ни звука. А теперь его заменили двойником. И всех заменили. И мир ее заменили, только она не заметила когда.

Она посмотрела наверх, в белый круг. Теперь они играли в гляделки. Глаза сохли и слезились, а посередине сетчатки плыл зеленый отпечаток, но Алла не собиралась сдаваться.

Алла

А теперь я хочу, чтобы пошел снег.

И пошел – кусочками белой бумаги, дрожа и вращаясь в свете. И Алла тоже закружилась – так быстро, что декорации вокруг полетели и смазались. И снег все падал, и кадр заливался молоком, а белый круг в центре горел и горел. Бывало, что Алла и в луне вдруг видела лицо – а сейчас из фонаря на нее смотрела она сама. Смотрела, запоминая себя в зеркале.

Прожектор моргнул. Аллу схватили за теплую человеческую руку.

На стол в кабинете Сергея Викторовича молча встал апельсиновый «джемисон».

– Не, сам эту гадость пей. Напьешься, проблюешься и на всю жизнь запомнишь, как шизофреников антидепрессантами кормить.

– Шутите?

– Нет, конечно. Забирай утешительный приз.

Гранкин смутился, но убрал бутылку обратно в сумку.

– Ну все… – Сергей Викторович размял пальцы и карикатурно широко потряс руками. – Хватит дурью маяться, пора уже людей лечить. Я сейчас схему напишу, а ты запоминай. И чтобы больше никого до психоза не разгонял, понял?

Гранкин кивнул. В нем сидело ощущение фантомного нагоняя – когда так оттаскали школьника за тройки, что уже и не отчитывает никто, а затылок болит. Только с родителями получалось по-настоящему ругаться, а Сергею Викторовичу Гранкин бы все равно ничего не ответил.

– Понял. Больше не буду, – выдавил он.

Ситуация стала совсем жалкой.

– Да не грузись. Смотри… – Сергей Викторович вытащил из ящика стола два карандаша. Один новый и заточенный, второй – тупой, короткий, с отгрызенной стёркой. – Какой круче?

– Смеетесь?

– Да никаких с тобой воспитательных бесед не проведешь! Вот этот, – он показал на длинный карандаш, – круче, потому что красивый и острый. Вот так надо было отвечать. А он красивый, потому что никто им ни разу не пользовался. И получается, что…

– Не ошибается тот, кто ничего не делает. Ага.

– Такую красивую метафору убил! Ладно, я плохой педагог. Мотиватор еще хуже.

– А я плохой врач.

– Да хватит. Со мной никто из ординаторов лет десять не спорил.

Раньше у Гранкина в клинике был свой батарейный короб, свой подоконник – никто без спроса бы не зашел и не согнал. Теперь этот пригретый угол как бы перестал существовать. Его откусило стыдом, и на старом месте обломки стены валялись в сугробе. Глупо и неприкаянно.

– Потому что спорить на пациента вообще не очень этично, наверное.

– И шизов называть шизами не очень этично, Гер. И шутки про одиннадцатое сентября – неэтично. И фильмы, где кишки фейерверком летят. Если ты Иисусом Христом хотел быть, ты вообще не в ту профессию пришел. Как думаешь, очень высокоморально, когда у человека горе, а у тебя – работа? Каждый день одна и та же, и каждый день у кого-то горе. Женщина с ума сошла. Мама твоя, представь, жена в неглиже на улице стоит и орет, что ребенка убила, а всех заменили двойниками.

– Из-за меня.

– Да хрен с ней, нормальные колеса назначу, и бегать будет. Не в этом дело. Это объективный кабздец. Только если в каждом горе растворяться, можно к нам в отделение лечь и не встать. Люди все одинаковые, и шизы – не все, но одинаковые. А когда ты горе работой делаешь, тут не до соплей. Нервов не хватит на сто одинаковых горь. У нас же, ну, хоспис почти. Мы же их насовсем не вылечим. Ну десять лет, ну двадцать, ну пятьдесят, если на таблетках и повезет, – а дальше все, совсем беда. И ничего в этом такого нет. Ну давай сядем и будем плакать. Сегодня точно где-то умер котенок. Поплачем? Давай, на счет три.

Гранкин снял очки, чтобы теребить их дужки в руках. Из исчезнувшего угла поддувало.

– А зачем это все тогда?

– Самоутверждение. Все равно какая-то помощь. Знаешь, приятно, когда благодарят.

Сергей Викторович замолчал. Гранкин увлеченно протирал очки халатом, и какая-то ворсинка не хотела уходить. Проверил ногтем. Царапина.

– Это как-то… пусто.

– А чего я тебе, смысл жизни буду сочинять? Такими приколами лет в шестнадцать уже никто не занимается. Все, хватит мне мозги вытаптывать, работы полно.

– А можно я завтра не приду?

– Бухать собрался? Не, ты бухай, если хочешь, а выходного не дам. Так приходи, может, еще чего наставишь. Будем органиков лечить ромашкой и слабительным.

Дома Гранкин открыл апельсиновый «джемисон» и действительно вспомнил, какая это гадость. Он сидел в темноте, едва видя края стопки и едва попадая вилкой в шпроты. Свистело – от квартиры, начиная с окна, откусывались кусочки стен, и бетонная крошка пять этажей летела к земле.

Ежик резиновый

Мир пару раз провернули в точилке, сняв с него старую кожуру, и остался он белый, голый. Гранкин проснулся, будто всю ночь не дышал – таким большим и холодным получился первый осознанный вдох.

В голове застряли очертания собственной квартиры – справа должна быть стена, а слева хозяйский шкаф и столик с телевизором, который несколько лет никто не включал. Еще текстурные обои, много раз покрашенные в бежевый, и офисный стул, не умеющий подниматься. Но ничего этого не было. Гранкин проснулся совсем рядом с полом в окружении ровных нежно-розовых стен. Справа была занавеска и батарея, слева – вешалка-рельса на колесиках. Подушка пахла стиркой, а не грязной головой.

За медленным осознанием, что он не у себя дома, пришло неправильное ощущение постельного белья на теле. А дальше – совершенный кошмар, от которого Гранкин проснулся окончательно. Он ни черта не помнил. А раньше казалось, что без одежды в чужих постелях только в комедиях просыпаются.

– Живой?

Гранкин вздрогнул всем телом сразу. На краю матраса сидела Слава. Не человек, а одни сплошные ноги.

– Пиздец.

Она рассмеялась негромко и коротко, устало.

– Расслабься. Я сама позвонила и попросила приехать. Мне было плохо.

– А я…

– Ну, ты приехал. Примерно в зюзю, но мы даже поговорили. А потом ты решил принять душ в одежде, и я ее постирала, и она сушится.

– Ага…

– Я бы не положила тебя в мокром! Мне еще спать на этом матрасе.

– Ну понятно.

Она смотрела со снисходительным вниманием единственного свидетеля преступления. Гранкин не хотел думать, когда и как они стали на «ты».

– Ничего не было, если тебе интересно. Ты уснул в ванной, а потом я тебя перетащила, и ты уснул тут.

Гранкин растер лицо, пытаясь избавиться от этой ночи. Не получилось.

– Где мои очки?

Слава передала с невидимой полки. В четкости мир стал еще невыносимее: стены стали окончательно чужими, а присутствие пациентки – окончательно осязаемым. Нормальные границы существования, в которых Гранкин хотел бы оставаться, исчезли против его воли. Наверное, так мог себя чувствовать доктор Джекил, узнавая о новых преступлениях мистера Хайда.

Слава отошла на полметра, к тому уголку плитки и техники, что в студиях назывался кухней. Чем-то зашуршала, а Гранкина так ударило похмельем и необъяснимым чувством конца света, что сил не было смотреть, что она там делает.

То было первое утро после смерти – и почему-то вместо спасительного звона, небывалого запаха черемухи и иголочек в пальцах от прикосновения чуда на голову уселась тяжелая жирная боль.

Гранкин помнил ни черта, но черта где-то проходила.

Он знал, что когда-то это произойдет, потому что, если один раз встретился с петлей, она обязательно позовет обратно. Она и так звала, и мысль о ней стала почти родной. Тем пьяным вечером «когда-то» стало «ну, видимо, сегодня», только достойных крюков дома не торчало, этаж был пятый, а Гранкин не просто так получал свое высшее образование. Он не был своей матерью – не глотал наобум и сколько есть, а аккуратно выщелкнул из блистера вполне конкретные таблетки