Сказка - Владимир Георгиевич Сорокин

— Просто Иван, — ответил он.

— А по отчеству?

— Мадмуазель, я гораздо младше вас, так что зовите меня Иваном.

— Хорошо. А я — Александра, Саша. Можно — Сашенька. Ляля я только в заведении. Иван, вы не против немного пройтись со мной и поговорить?

— Для этого я и пришёл.

— Прекрасно!

Она взяла его под руку, и они пошли по ночному проспекту.

— Мысли мои путаются, — продолжала она своим грудным, протяжным голосом. — Знаете, Иван, я по Невскому шла за вами. Заметила вас издали, хотела было догнать, даже побежала, а потом как-то стыдно стало и решила уже встретиться на месте. Вы для меня человек совершенно загадочный. Впрочем, не только для меня. Подруги тоже спрашивают: кто он? И не понимают. И я не понимаю.

— Вы для этого решили встретиться со мною?

— Нет, нет, что вы! — она сжала его локоть. — Это я так, глупости говорю, болтаю лишнего. Вы всегда в Ассамблее эдак покойно сидеть изволите, словно вас всё это вообще никак не касается. В этом загадка главная! А вторая загадка — что вы всегда с генералом вашим. Генералы говорят, что вы его отец. Это правда сын ваш?

— Да, это мой сын. И он совсем не генерал.

— Отчего же вы там с ним? Или он один с нами не справится?

— Я всегда с ним.

— Отчего?

— Так надо.

Она смолкла. Они пошли молча, только свежий снег хрустел у них под ногами.

— Хорошо, это ваша тайна. Пусть! У всех свои тайны имеются. Не будем боле о том толковать. Я вас повидала достаточно уж, насмотрелась на вас, как вы всегда сидите ото всех подале, так сидите, сидите неподвижно, как… и не знаю, как это определить! Сфинксу египетскому подобны или ангелу! Вроде вы нас всех не укоряете, не осуждаете, а просто сидите, словно вам нет дела до всех до нас, но мне, мне всегда так… — она сбилась, покачала головой, сжимая локоть Ивана, — так стыдно смотреть на вас! За себя стыдно ужасно! И больно, больно!

Голос её задрожал, и она прижала руку к своим губам.

— Сашенька, я вас всех совсем не осуждаю, — проговорил подросток.

— Правда? — оживились она. — Совсем-совсем?

— Совсем-совсем. Это ваша жизнь. Меня одно заботит — Аристарх. Ради него я посещаю Банную ассамблею.

Сашенька вздохнула. Они шли некоторое время молча.

— А мне всё равно стыдно, когда вы рядом. Поэтому там, в Ассамблее, я себе зарок дала — не смотреть на вас. Мне так легче всё это творить, легче блудом заниматься.

— Вы давно этим занимаетесь?

— Второй год как уж.

— Вас нужда заставила?

— Именно так, именно так-с. Но не только нужда… — голос её снова дрогнул, — но и подлость! Подлость моя!

Она заплакала. Они остановились. Мимо них прошла компания подвыпивших студентов, кто-то из них стал отпускать шутки по адресу Ивана и Сашеньки, послышалось: «С кем связалась-то, а?» Сашенька стояла, плача, не закрывая лица руками, Иван видел её слёзы, которые делали лицо её в ночи ещё более красивым. Он молчал. Студенты, шумя, пошли к мосту и было слышно, как потом будочник прикрикнул на них, чтобы не слишком шумели.

Сашенька достала платок, отёрла слёзы, вздохнула и сжала руку Ивана, предлагая пойти. Они двинулись дальше по Невскому.

— Я этот год последний всё думала, кому бы рассказать? Подруги у меня есть, но им рассказывать тайны свои глупо как-то. У них своих тайн хватает, сами такое порасскажут… На исповеди молчала об этом, просто каялась, что блудница, этим зарабатываю, батюшка наш причастия не лишил, слава богу, но положил канон покаянный читать и сто поклонов каждый день. Сто поклонов кладу ежедневно. Но тайну свою я ему не поведала. А вам хочу поведать. Я так и думаю, когда засыпаю, что вот день настанет — и юноше этому, который, как ангел голенький всегда сидит, я всё и расскажу.

— Сашенька, я не ангел, — ответил Иван.

— Это неважно, неважно! Думайте о себе, как хотите, право ваше, но главное — для меня вы ангел. Это я так хочу, я так назвала вас в себе, я решила, и пусть будет. Пусть так и будет!

Она резко остановилась и притопнула.

— Вы, Иван, может, и не знаете, что вы ангел, а матушка моя всегда говорила, что ангелы промеж нас ходят, помогают, направляют, да мы их в людях-то не видим, не дано нам. В этом мудрость Божья, промысел Его.

— Хорошо, считайте меня сфинксом или ангелом, я не против, — усмехнулся Иван.

— Ну и славно! Тогда послушайте меня, ангел. Сейчас… Мысли путаются. Столько раз думала, как да с чего начать, даже план наметила, план, а сейчас, стыд какой, пусто в голове! Scham, Александра, Schande! Нет, погодите! Начну. И вот с кого — с папаши. Хотя нет, нет, не с него! Начну с маменьки, это правильней. Моя mamachen, упокой, Господи, её душу (она перекрестилась), хоть и православной была, но сама — немка из Ревеля, где они с папашей и познакомились. Папаша сам русский, из Твери. Мама в Ревеле в немецкой общине жила, но папаша в неё влюбился сильно и увёз её тайно в Санкт-Петербург. Почему тайно? Да потому что родители её бы никогда не благословили, очень строгий отец у неё был, наказывал её часто. Немцы в наказаниях с детьми построже русских будут. В общем, бежали они с папашей. У нас она во Владимирском в православие окрестилась, потом обвенчались они. Папаша тогда был приличным человеком, служил, достаток имел и вёл себя достойно. Мама родила ему нас четверых: Алёшу, Ивана, Митю да меня. Но из четверых только я выжила, братики умирали, каждый по-своему и в своё время. Ужасно это, Иван! Алёшу я помню, а двое умерли ещё до меня. Папенька чиновником служил в таможенном департаменте, хорошо там получал, на всё нам хватало, кроме излишеств, тогда всё хорошо и благополучно было у нас в семействе. Меня мама сама грамоте учила и немецкому языку, а когда девять лет мне исполнилось, определила меня в Annenschule. До тринадцати лет я там проучилась, а потом… потом беда к нам в семейство пришла, беда большая…

Она помолчала, но затем продолжила.

— Начальник папаши был в казнокрадстве обвинён, под суд попал, а папаша проходил сперва как свидетель, а потом определили его и в соучастники. Два месяца следствие шло, потом суд, начальнику каторгу присудили, а папашу присяжные оправдали, ангелы Божии