Сказка - Владимир Георгиевич Сорокин

— Зябко! — передёрнула Сашенька плечами. — Видать, я вас утомила и заморозила!

— Ничуть.

Она вздохнула и заговорила:

— Меня Анна Леопольдовна тогда к себе вызвала, заперла дверь и говорит: «Если сюда придёт полиция, скажешь им, что господина Крахмалова тут никогда не было. А если они тебя допрашивать начнут, расскажи честно всю твою с ним историю, кроме того, что он тебя замуж звал». Так всё и случилось. Она вообще у нас чрезвычайно умная дама. В общем, Иван, я солгала. И солгала так легко, даже не покраснела! Не приходил господин Крахмалов в салон. И замуж меня никогда не звал, брильянтовое сердце не дарил. Видать, грабители сердечко это себе забрали. Про себя же я всё рассказала, как было, как жила с ним, как он меня трогал и целовал, а потом соблазнил, и следователь это всё записал. Так вот, Иван, о чём я, что главное во всём рассказе моём: ведь подла я, да?

Сказав это, она с силой схватила Ивана за плечи.

— Подла? Ведь подла?! Так?

— Вовсе нет, — ответил Иван.

— Как же — нет-с?! — топнула она. — Как же, ангел вы мой, нет-с?! Я же солгала, неправду сказала! А Крахмалова убили! И Серёжу задушили, Серёжа-то хороший был, безропотный. И по моей вине ведь! Из-за меня всё!

— Крахмалова и Серёжу убили грабители, — спокойно произнёс Иван. — Но в чём ваша вина?

— Их же из-за меня убили!

— Если бы так было, вас бы арестовали.

— Но я же солгала! Я солгала!

— Вы защищались.

— От кого?

— От червя.

Она замолчала, резко повернулась и отошла от Ивана к собору. Вокруг было пусто и безлюдно, луна светила с тёмного неба на площадь и собор. Иван подошёл к Сашеньке. На щеках её блестели слёзы. Он взял её руку.

— Вы ни в чем не виноваты, — сказал он.

Она всхлипнула, отёрла слёзы перчаткой:

— Ну вот, хотела вам поведаться о подлости своей, а получился дурацкий рассказ… ekelhaft… глупо так… Господи, как же глупо!

Она закрыла своё красивое лицо.

— Сашенька, вам надо было непременно это всё рассказать кому-нибудь. Вот вы мне и рассказали. Как бы исповедались. Вам это было важно.

Она стояла, закрыв лицо. Потом вдруг схватила Ивана за руку:

— Пойдёмте!

Он повиновался. Сашенька подвела его к громаде собора и опустилась на колени.

— Давайте вместе помолимся? — спросила она его, стоя на коленях.

Иван опустился на колени с ней рядом.

— Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие моё… — стала молиться вслух Сашенька.

Иван повторял слова молитвы. Когда молитва завершилась, они перекрестились.

— Ну вот, — Сашенька приподнялась и отряхнула платье от снега. — Теперь всё не то чтоб хорошо, но как-то лучше. Очень даже лучше! Благодарю вас, милый Иван, за ваше терпение.

Иван молча смотрел на неё.

— Мне теперь спокойней, — Сашенька взяла его руку и сильно сжала своими ладонями. — Что будет — не знаю, но сейчас спокойно мне на душе.

— Ну и слава богу, — пробормотал Иван.

— Но я вас совсем, совсем заморозила! — она оглянулась по сторонам и увидала недалеко на площади стоящую коляску с дремлющим извозчиком.

— Пойдёмте, я вас довезу домой!

Быстрым шагом они направились к коляске и вскоре уже ехали по Гороховой. Когда коляска остановилась у дома Шиловского, Сашенька поцеловала Ивана в щёку, пробормотала порывисто: «Прощайте, сфинкс мой!» и поехала дальше, к себе на Троицкую.

Сонный привратник впустил Ивана в прихожую, снял с него слегка припорошенную снегом шинель, затеплил фонарь и проводил его до спальни, где Иван, не зажигая свечи, а пользуясь всё тем же светом луны, проникающим в шторный проём, разделся, лёг в постель свою и заснул совсем глубоко.

Когда Иван, проснувшись, умывшись, одевшись и приведя себя в порядок, спустился в столовую, был уже полдень; Шиловский и Храповилов сидели за столом и допивали по второй чашке кофею. Они встали тоже не так давно. Шиловский читал вслух курьёзы из «Нового времени» (одной из двух газет, поступавших к нему регулярно; второй была «Русский инвалид»), Аристарх Лукьянович их язвительно комментировал. Пожелав им доброго утра, Иван уселся рядом и тоже с удовольствием выпил две чашки кофею с французской булкой, к которой были поданы чухонское масло, сливки и мёд. Закончив с «Новым временем», хозяин дома взялся за «Русского инвалида», чтение из которого заняло час с лишком и сопровождалось не только язвительными комментариями, но и хохотом, который, как искренне поведал Аристарх Лукьянович, разбудил у него в животе голодного паломника.

Шиловский приказал подавать завтрак, который у него в доме, по обыкновению, начинался с двух часов. Подали крепкий говяжий бульон с пирожками, телячьи котлеты и крымский херес, на который налёг сперва Храповилов, а потом и сам Шиловский. Газеты после тем городских и вполне себе обывательских разбудили в друзьях монстра по имени Глобальная Политика, которому весьма досталось от них на этом завтраке. Иван сидел, закусывая и попивая бульон вместо хересу, голоса друзей по банному раю всё крепли, звуча громче и громче; закончилось всё, как обычно, вспышкой ярости по поводу англичан, мерзопакости которых затмили все другие темы и государства. Прикончив бутылку хересу, друзья вдруг засуетились и вспомнили о делах; Шиловский заторопился, сказавши, что ему нынче один благоприятель назначил «коммерческое предприятие». Уходя, он приложил руку к груди и неожиданно молча в пояс поклонился Ивану. Когда Храповилов недоуменно взглянул на Шиловского тот ответил: «Мне бы такого папеньку!», развернулся неловко, но как бы по-военному, и отбыл. Храповилов, сияя от удовольствия, расцеловал Ивана в плечо и сразу же напомнил ему, что сходка нынче в девять, стал зевать и, сообщив, что паломник его теперь уж сыт и прилёг под пальмой в пяти верстах от Иерусалима, взял «Новое время» и улёгся в гостиной на оттоманку, принялся читать, но вскоре, зачмокавши губами, заснул, прикрывшись газетой, и проспал до шести часов. Проснувшись, он попросил Ивана сводить его в уборную, где долго приводил в порядок своё немолодое уже тело.

Выйдя от Шиловского, они с Иваном отправились в трактир Попова, закусили севрюжкой с хреном и съели ухи, а Аристарх Лукьянович выпил две рюмки водки.

К девяти часам с четвертью они были возле трёхэтажного дома по Пеньковой улице, поднялись на второй этаж, и Храповилов четырежды повернул медную бабочку звонка. Им тут же открыли дверь, и они вошли в слабо освещённую прихожую.

Поэтический салон Ольги Давыдовны Мнацакановой давно уже перестал соответствовать своему изначальному статуту и превратился в еженедельную сходку кружка радикально